Осознание
Шрифт:
– Завтра мы уедем. Не уверена, что мы снова увидимся. Хотя Алька с твоим Артемом общий язык нашел и даже подружился вроде. Наверняка захочет на последок увидеться. Может, и ты рядом окажешься. После войны будет возможность все рассказать. Я пожала плечами и сказала:
– Да я-то не сильно и интересуюсь. Просто иногда случается, а Тёма сразу, как наседка на меня наскакивает. Этого не спрашивай, об этом не думай. Сюда не смотри. Катя улыбалась с моей мимики, но заговорила совершенно серьезно.
– Потом подойди и скажи ему за это спасибо.
– Чего?
– удивилась я.
– Подойди и скажи ему спасибо. Именно за заботу. Никто не знает, что будет после
– Нет.
– Честно призналась я.
– Значит, скоро поймешь.
– Грустно улыбнулась Катя.
Вернулись Артем и Альберт. Снова замерзшие и первым делом они схватились за поданные Серебряным стаканы, а уже потом подсели к костру. Солдат из охраны Петра принес еще хвороста и подкинул в огонь. Мы поблагодарили его и он, улыбаясь, ушел к подопечному, что пел песни с другими за «столом» на прошлогодней траве.
Стремительно холодало и вечерело. Не дожидаясь темноты, стали сворачиваться. Всем хотелось уже домой. В тепло. Надо было поспать. Алкоголь делал свое дело.
К примеру, мы с Катей на заднем сидении внедорожника просто уснули, положив головы на крепкие плечи Артема. Проснулись мы только возле Комендатуры, куда я пошла, помогать заносить посуду с пикника. Машина с Альбертом и Катей сразу же уехала в гостиницу и когда я закончила с другими заносить вещи, оказалось, что в сторону гостиницы никто не едет. А мне было так лениво пешком идти. Я поднялась наверх в наш с Артемом кабинет и не долго думая, пока того не было, просто завалилась на его диван. Я даже ждать не стала его, чтобы спросить разрешения. Просто забилась в уголок и абсолютно без задних мыслей уснула.
Осознавать себя акулой было приятно. Абсолютная сила. Абсолютная безнаказанность. Абсолютная вера в свои силы. Если бы не было легкого голода, я бы поняла, как чувствует себя и сам АБСОЛЮТ. А так я в одиночку неслась, взрезая воду и поглядывая по сторонам. Зрение ерунда. Бесполезная вещь. А вот нюх да…
Этого тюленя я почувствовала задолго, как подобралась к нему. Смущало только одно: я чувствовала, что он рядом, но абсолютно не видела активности его. Любая тварь живая в море двигаясь создает «всполохи», а этот словно исчез. Словно не было его рядом со мной. Но ведь запах не обманывал. Не мог обманывать. И рыскала из стороны, в сторону пытаясь почувствовать его движение, его сокращение мышц, «вспышки» его мускулатуры.
Но, изрядно поблуждав, я все-таки заметила тушу тюленя, поднявшуюся к поверхности и закачавшуюся на волнах. Озадаченная я поднырнула под него, перевернулась на спину и толкнула его носом. Никакой реакции. Сам умер что ли?
– недоумевала я.
– Вроде не старый…
И тут в голове всплыли слова незнакомца об Артеме… Суицидом, говорите, заканчивал? Захлебнулся? Я отплыла немного и сделал круг. Туша тюленя то, погружаясь то, всплывая, покачивалась на волнах и скоро все равно бы стала добычей, таких как я. Но, не смотря на свой голод, я так и не смогла прикоснуться к нему. И даже когда мой родственничек, буквально вынырнув с глубины, вылетел
Спустя неделю в городе на всех значительных перекрестках заработали динамики. Собирая вокруг себя толпы людей, они вещали об успехах нашей армии, и в частности внимание уделялось отдельно Василию. Частенько, поздно возвращаясь с работы, я видела под ними собрания людей. Это был новый интерес. Это была новинка. Даже те, кто не особо любил глядящих, довольно с воодушевлением встречали успехи и расстраивались из-за редких неудач. А уж когда через час звучало, что дивизия Василия прорвалась за Вифь, и глубоко вторгнувшись в тыл противника, крушит оборону врага, думаю, все болели за него. Особенно, когда голос диктора сообщал о том, что орды противника пытаются уничтожить героического генерала, смешно было наблюдать негодование людей. Как же так! Не мешайте Василию вас уничтожать.
Как я потом узнала от Артема, динамики были не только на улицах, но и на всех производствах и магазинах в городе. И во всех местах скопления людей. Даже по деревням были установлены агитационные комплексы, имеющие прямую связь с радиорубкой в нашем городе. Я только удивилась, зачем это сделано, на что я получила немного обидный ответ:
– Эх ты. Ничего ты не понимаешь в большой политике.
Я может, и не понимаю в большой политике, но ответить-то можно было и нормально. Объяснить, в конце концов. Зачем сразу вот так?
Слушать об успехах Василия было приятно. Иногда зачитывали письма его к слушателям. Очень мне понравилось одно из его посланий, в котором он говорил словно со мной:
– Я знаю, что вы поддерживаете меня. Все мои солдаты знают о вашей поддержке. И мы благодарны вам за это. Это действительно очень важно знать, что ты воюешь за правое дело. За свою страну. За народ своей страны. Воюешь против тех, кто готов ее раздарить, продать, разбазарить. Готов лишить наших детей будущего. Мы знаем нашего врага. И мы знаем вас, верящих в нас. И ради этой веры, ради нашей с вами общей свободы, ради неделимости страны, я все дальше и дальше веду свои войска. За нами уже идут другие…. И даже если мы погибнем, помните, что мы гибли за вас. За ваше право на достойную жизнь в великой стране.
Письма от Василия зачитывали редко. Не чаще раза-двух в неделю. Но их передавали потом чуть ли не из уст в уста. Кто-то умудрялся даже записывать, и потом от руки переписывая развешивать по городу. Каждое обращение Василия к людям стоило того, чтобы перечитать его дважды. Я как маленькая радовалась, когда удавалось послушать, возвращаясь с работы, или когда по комендатуре ходили листовки со словами генерала. А Артем, зараза, только улыбался, когда я ему восхищенно все это рассказывала. Словно он знал что-то такое, чего я не знала.