Осознание
Шрифт:
Когда солнце уже подобралось к зениту, я совсем отогрелась и обсохла, и даже почувствовала, что чуть обгорела. Во всяком случае, я понимала это, когда проводила рукой по плечам.
Прячась от наступившего пекла, я забралась в шалаш и осторожно присела на не очень чистый брезент. Мне ничего не оставалось, кроме как ждать страдая от неприятного ощущения внизу, когда подсохнет моя одежда. Не буду же я голая расхаживать по окрестностям.
Снова захотелось, есть и пить. Решив, что сразу, как оденусь, я пойду к колодцу сполоснуть ведро и напиться, чтобы были силы поискать съестное, я бралась из шалаша проверить, что с бельем. Наверное, плохо выжала, решила я, чувствуя влагу в руках от прикосновения. Я повернулась, чтобы снова
– Заткнись, дура. Вся округа слышит.
И не думая затыкаться, я со слезами и надрывами запричитала, умоляя, чтобы они меня не насиловали. Что снова я такого не переживу. Что у меня и так все болит. Что я даже ходить нормально не могу… в общем и другую чушь пришедшую мне в голову в тот момент.
– Заткнись, я сказал!
– Негромко рявкнул на меня держащий и вдавил ствол мне в шею, обещая: - Пристрелю.
Я продолжала с надрывом плакать и о чем-то тихо умолять, когда заметила молодого глядящего остатками из ведра, залившего костер, и старающегося быстро его затоптать. Только когда он затушил угли, с меня убрали колено, и я смогла перевернуться. С автоматами в расслабленных руках надомной стояли пятеро глядящих и довольно холодно рассматривали меня. Я, пряча лицо в ладонях, кое-как поднялась и скрылась в шалаше. В этот раз мне не мешали. Я сорвала грязный брезент с подстилки и обмотала себя им. Плача и не пытаясь остановиться, я даже не думала о том чего собственно реву. Слезы текли и, сквозь них, я смотрела, как уже новые глядящие появляются перед входом в шалаш и спокойно, в полной тишине рассаживаются на «моем» поваленном дереве и на траве у него. В шалаш, ничего не говоря, зашел автоматчик и, садясь радом со мной на лежанку, достал планшет, бумажку и карандаш. Только приготовившись писать, он спросил:
– Имя, фамилия, дата рождения, род занятий…
Он не повторял вопроса и только глядел на меня, пытаясь коленями удерживать автомат. А я всхлипывала и никак не могла остановить спазмы, от которых даже плечи содрогались.
– Вы… не тронете меня?
– Спросила я и снова расплакалась.
– Отвечай на вопросы.
– Потребовал глядящий не успокаивая меня ответами.
– Саша, Александра Гортуш… - сказал я и, назвав дату рождения, даже не стала говорить о роде занятий.
– Четырнадцать лет.
– Кивнул глядящий и задал логичные, по его мнению, вопросы: - Что ты тут делаешь Александра? Где твои родители. Почему ты одна?
За две минуты и не расскажешь. Но я попыталась отрывочными фразами между всхлипами рассказать свою историю:
– Я сбежала… от дезертиров. Они меня… - я сорвалась в рев, в голос, но после абсолютно неожиданного подзатыльника, я как подавилась не в силах больше даже всхлипнуть.
– Отвечать коротко и быстро.
– Сказал бесстрастным голосом глядящий.
– Где родители?
– Погибли… Еще в Последнюю ночь.
– Сказала я, жалобно глядя на него и держась одной рукой за затылок, а второй удерживая брезент на груди.
– И что ты семь лет без них делала? Бродяжничала?
– Я в интернате жила, пока Южане не подошли к городу и нас не попытались эвакуировать. Обоз расстреляли… я и многие другие разбежались. Мне не повезло, я, убегая в лесу, попалась дезертирам вашим… Ничего больше не записывая, глядящий убрал листок в планшет и сказал мне:
– Есть хочешь?
– Я смотрела на него и словно не понимала вопроса. Наконец осознав его, сглотнула и сказала хрипло, что, да, хочу.
– Накормить.
– Приказал допрашивавший меня молодому бойцу, что сидел прямо на траве, уложив автомат сверху на вещмешок. Пока солдатик неторопливо доставал из мешка хлеб, флягу с водой и сухое мясо я думала слюной захлебнусь.
Молодой глядящий протянул мне это сокровище и я, пытаясь в руках удержать и не уронить брезент, забралась обратно в шалаш. Я не буду описывать, как с жадностью икая и давясь, глотала пищу и отчего-то снова плакала. Некрасиво это выглядело.
Я только-только закончила подъедать крошки хлеба с грязного брезента, как в шалаш снова забрался глядящий с планшетом и, осмотрев меня, сказал:
– Почему не пошла к шрамам?
Ну и как объяснить? Сказать, что я бы с удовольствием может быть, да только меня такие же, как он глядящие неделю мучили?
– Я заблудилась.
– снова начав всхлипывать сказала я.
– Когда сбежала от тех. Пыталась найти хоть кого-то на вокруг ни души. А сейчас я даже ходить не могу… почти.
Глядящий тяжело посмотрел на меня и сказал, словно не слышал, что я ему говорила:
– Одевайся. Пойдешь с нами. Я с мольбой посмотрела на него и сказала:
– Дяденька. У меня мокрое все. И мне страшно с вами идти. Оставьте меня, пожалуйста. Он брезгливым взглядом посмотрел и сказал:
– Я даже своим бойцам дважды не повторяю. Пошла, надела свои шмотки и готовься к выходу.
Шмыгая носом, я выбежала следом за глядящим из шалаша и, под равнодушные взгляды его солдат, забрала с веток трусики и майку. Юбку мне протянул молодой солдатик, который, до этого ее сдвинул в сторону, чтобы влага с нее к нему по стволу не подтекла. Наверное, слишком резко выдернув тряпку из его рук, я заставила его небрежно улыбнуться. Остальные, глядя мне в след, даже хмыкнули.
В шалаше меня было очень даже хорошо видно им, сидящем на поваленном стволе дерева.. Так что мне пришлось сильно помучиться, чтобы, не раскрывая брезента, напялить на себя мокрую одежду. Когда я вышла, оправляя липнущую к бедрам юбку старший из глядящих смерил меня странным взглядом и скомандовал свои бойцам:
– Давайте, вы втроем вперед.
– Он указал на сидящих на дереве и, переведя взгляд на отдыхающих в траве, добавил: - Камышев, Серебряный за девчонкой смотрите. Если ногу подвернет, или просто идти не сможет, на себе тащите. Остальные со мной сзади двигаемся не торопясь. Посматриваем по сторонам и клювами не щелкаем. Когда в базу придем тогда и расслабитесь. А сейчас тут шрамов навалом. Странно, что мы первые на ее костерок вышли. Он замер на секунду, потом посмотрел на меня и сказал жестко:
– Будет стрельба, будет бой, не ори ради бога. Сам зарежу, чтобы местоположение не выдавала. Ранят если… ну тогда ори… все орут, ничего уж тут не поделать.
Когда я в сопровождении Серебряного и Камышева пошла от своего шалаша прочь по густой траве один из этих сказал другому негромко, чтобы командир не слышал:
– Меня на форсировании через Вифь ранили в плечо и я не орал. Второй ему ответил кивком, но ничего не сказал.
Я не понимала, куда они меня тянут. Словно они специально выбирают самые непроходимые места. С поля с высоченной травой, мы скатились в осыпающийся овраг, и пошли по нему, только изредка видя впереди трех ушедших уже далеко солдат. Совсем недалеко от густого леса, где наш овраг пересекался с другим оба солдатика помогли мне взобраться, не перепачкавшись наверх и мне удалось немного перевести дух и оглядеться. Ничего подозрительного я не заметила ни близко, ни далеко. Все тоже слепящее солнце. Уже начинающая выгорать трава. Вдалеке развалины деревни и даже поломанное дерево у которого я себе шалаш соорудила я тоже рассмотрела. Везде была тишина и покой, нарушаемые только суетой птичек над полем, да стрекотом кузнечиков.