Осознание
Шрифт:
– Ну, хоть вода стечет.
– Отвернувшись от смущавшей меня картины, он, кивая на плед, добавил: - Поверх на простынь положишь. А лучше завернешься. Теплее будет. Как стемнеет топить внизу начнут теплый воздух сюда поднимется, будет получше, но не раскрывайся. К утру дуба дашь.
Поднявшийся врач неодобрительно сказал, ставя на стол передо мной железную кружку с горячим чаем:
– Артем, не курил бы ты при ребенке.
Я чуть кашей не подавилась, а вот Артем серьезно откинул полог и выбросил окурок. Обращаясь с порога ко мне, он сказал:
– Сейчас заваливайся спать. Выходим затемно. Будет
Я только молчала, а он странно смотрел в мои глаза, словно оценивал, стою ли я того чтобы рисковать из-за меня собой и людьми. Под этим взглядом я отставила тарелку пустую, не прикасаясь к чаю, спрятала даже руки в простыню и только исподлобья рассматривала его лицо.
– Что смотришь волчонком?
– Спросил он меня с открытой насмешкой. Я еще больше стала серьезной, но отвечать не решилась, а он сказал: - Но главное, не бойся ничего. И никого. Завтра я тебе дам даже пистолет… Наверное.
Странно, я вроде не мальчишка, но даже у меня при таких словах изумление, смешанное с радостным предчувствием быстро сменило хмурость на лице.
– Во. И всегда улыбайся. Тебе идет улыбка.
– Довольно сказал Артем и, пожелав мне спокойной ночи начал спускаться вниз. Когда он ушел, доктор сказал мне:
– Артем хороший. Наверное, лучше всех из командиров отряда. Он и повоевать не дурак. И просто… человечный он. Очень. Может потому, что сам жену оставил там… Откуда мы все.
Я, вытягивая руку из простыни, взяла уже поостывший чай и, сделав глоток, спросила:
– Она у него погибла?
– Упаси Абсолют. Я же сказал, оставил, а не похоронил. Я ее знаю. Лично. Хорошая девушка. И с Артемом ей повезло. Но вот война… что ж поделать. Все поднялись и поехали.
– А вы откуда?
– Я сам или наш отряд?
Я кивнула, и он подумал, что я спрашиваю о партизанах. Хотя имела я в виду именно его.
– Наш так сказать поселок, лагерь, в километрах пятистах отсюда. Там всех нас собрали в кучу и раздали желающим оружие. Получилось четыре роты, как сейчас помню. Считай батальон. Почти девять сотен человек вместе с охранниками лагеря, которые нас должны были стеречь по дороге. Но наш старый лагерь был расформирован после такого набора бойцов. Прислали свободных на наше место, чтобы не загубить хозяйство. И охранников просто включили в состав нашего батальона. Мы же до Вифи самой дошли. Даже месяц плацдарм удерживали. Думали основные силы подойдут, будем форсировать. А оказалось, что наши-то всё… выдохлись. Были глядящие да сдулись. Ну, нас и покатили оттуда. Хорошо не резонаторами. Так, вытеснили даже без особо крупных боев. Обожрали дивизию Цвингера, в которой мы были, да, похоже, из-за нас-то покатившихся назад и армия под фланговый удар попала. Нас просто на пополнение отвести не могли. Все думали, что мы стальные и так продержимся. Заменить-то некем было…
А потом все только отступали и отступали. Вот думали в городе закрепимся. Все-таки город штурмовать это даже Вовка Отморозь не станет. Проще выморить голодом. А когда началось массовое дезертирство,
До холодов, если не разгромят нас, то может быть, руководство страны с северных границ перекинет войска сюда. Ведь северяне хоть и получили урок, но реванша жаждут. Вот наши зимы и ждут, когда никто не осмелится войну начинать. Нам бы несколько месяцев продержаться. И погоним обратно шрамов к Вифи.
– А со мной ведь глядящие такое сделали.
– Сказала я зло, и наблюдая реакцию врача.
Он тяжело вздохнул и ничего не смог больше добавить. Развел руками и, поднявшись сказал:
– Артем правильно говорит. Ложись спать. Завтра он тебя на себе потащит, чтобы спасти.
Если он думал, что от таких слов я перестану к глядящим относится, как к последним подонком, он ошибался. Но я ничего не сказала. Просто улыбнулась грустно ему, когда он, спускаясь, посмотрел на меня и закрыл тряпкой вход.
В комнате стало темно. Мне ничего не оставалось делать, кроме как лечь поудобнее, укрыться еще пледом сверху и, расслабившись и попытавшись не думать, уснуть.
Боясь даже расправить крылья, я внимательно глядела на окраину поля, где замер довольно шустрый грызун. Он-то всерьез считал, что его никто не видит. Но его видела я. Видела и ждала, когда он наберется дурости и поскачет по открытой местности. Что толку слетать, когда он еще в густой, высокой траве. Он там шмыгнет, и поминай, как звали. Мне его в поле не поймать. Так что надо было просто ждать и не пропустить момент, когда он решится посоревноваться со смертью.
Он решился. Время для меня растянулось и я, подскочив с ветки даже не раскрывая крыльев начала падение. Когда скорость набралась, я распахнула их и стремительно понеслась, выравнивая полет к шустрику. Если я в начале еще сомневалась, удастся ли мне его поймать, то за несколько мгновений до конца я уже четко знала, что ему не спастись.
Вытягивая лапы вперед, я развернула крылья и буквально замерла в последний миг, насаживая грызуна на когти. С наслаждением я прожимала когтями его шкурку, впиваясь все глубже и глубже в его плоть. Но я пожалела мелкого. Уже резко выравнивая полет, и тяжело взмахивая крыльями, я изогнулась и одним движением клюва перебила ему шею.
Хадис, в который раз заводил свою песню о главном. Я, устало, борясь с грудой посуды оставшейся от обеда шрамов, в сотый раз отвечала, что у меня никого нет и быть не может. Что с этой проклятой работой у меня время только на сон остается. В тысячный раз он предлагал мне стать его женой. Говорит, пятнадцать лет, самое то, для женитьбы. В тот же тысячный раз я ему объясняла, что раньше двадцати замуж не выйду. Хочет ждать, пусть ждет. Не хочет пусть валит на все четыре стороны. Все его намеки, что надо бы показать товар лицом, чтобы видеть, чего ждать-то, отсылались туда же куда и он сам.