Орленев
Шрифт:
далеких Соединенных Штатах. И только ли о бурях? Правда, о пу¬
гавших Назимову белых медведях газеты не писали, но о ней
самой в одном солидном издании, очень положительно оценившем
ее искусство, было сказано: родилась в Ялте, на берегу Балтий¬
ского моря; случай, конечно, особый, но невежества вокруг хва¬
тало. Роль же России в мире становилась все более и более за¬
метной, и не удивительно, что в каждой пьесе орленевского ре¬
пертуара
намек на нее, аналогию, иносказание, любого рода сведения, не¬
посредственно из первых рук.
Я оставлю в стороне драму Чирикова, где взята современная
жизнь и один из ее конфликтов. Я беру историю — трагедию
Алексея Толстого о царе Федоре — и едва ли не во всяком упоми¬
нании о ней нахожу прямые параллели между концом XVI и
началом XX века. Любопытно, что почти одновременно с орленев¬
скими гастролями в Нью-Йорке шла «Смерть Иоанна Грозного»
А. К. Толстого с участием известного американского трагика
Мэнсфилда. Вронский видел этот спектакль и написал в своих
заметках, что нью-йоркский Грозный представлял собой нечто
среднее между францисканским монахом и Плюшкиным; это
помпезное и нелепое зрелище, которое ни у кого никаких ассо¬
циаций не вызывало и вызвать не могло.
А по поводу орленевского Федора мы читаем в нью-йоркской
газете: «Русских актеров горячо приветствовала вчера публика
в театре «Крэтэрион». Они играли длинную и умную пьесу Алек¬
сея Толстого. Эта драма представляет собой исследование бесси¬
лия и истерического состояния добросердечного, но слабого че¬
ловека, который благодаря капризу и иронии случая стал царем.
Его положение особенно трудное потому, что он царствует в пору
политических интриг и гражданской смуты, интриг он не может
понять, за смутой не может уследить». Далее автор пишет, что
«удивительное искусство характерной игры г. Павла Орленева
было, конечно, самым ярким и ценным» в этом спектакле, где
«проблема царя Федора решалась в реалистических и одновре¬
менно трагических сценах». Автор не проводит прямой аналогии
между последним Рюриковичем и последним Романовым, но как
бы мимоходом замечает, что эта трагедия, увы, «не может быть
показана в гостиных петербургского Зимнего дворца, где бессиль¬
ный и обезумевший император хочет играть роль деспота на ша¬
тающемся троне» 12. Флоренс Брукс в журнале «Сэнчури мэгэзин»
идет еще дальше и пишет, что портрет царя Федора в изображе¬
нии Орленева — это психологический двойник самодержца Ни¬
колая
Американский зритель хотел отыскать в искусстве Орленева
и образы новой России, соответственно тому Раскольников полу¬
чил статут революционера, заблудившегося революционера, по не¬
доразумению убивающего старуху процентщицу, хотя ему пола¬
галось бы бросать бомбы в великих князей и губернаторов. Кра¬
сочно описывая ипохондрию и разрушительную рефлексию
«очень бедного бывшего студента», критика находила в нем «фер¬
мент русского бунта», ту стихию протеста и разрушения, которая
захватила современную Россию. В связи со спектаклем «Пре¬
ступление и наказание» возникла легенда о том, что Орленева и
его труппу, как носителей нигилистического начала, царские
власти изгнали из России,— легенда, которая обошла все газеты
и так срослась с личностью Орленева, что опровергнуть ее было
невозможно, никто не поверил бы. Для тысяч американцев га¬
строли русского театра открыли имя Достоевского, по художест¬
венный гений писателя для многих из них служил прежде всего
источником познания далекой страны в переломный час ее исто¬
рии. Политика здесь шла поверх поэзии.
Нечто похожее произошло и с Шиллером. Когда труппа Ор-
ленева* в марте 1906 года сыграла в Бостоне «Коварство и лю¬
бовь», в одной рецензии говорилось, что русские гастролеры воз¬
родили эту устаревшую пьесу: «Мир маленького немецкого двора
XVIII века, в каменных стенах которого разыгрывается драма
Фердинанда и Луизы», их беда и их судьба, в некоторых отноше¬
ниях— это «современная Россия или Россия уходящего дня».
Именно потому красноречие Шиллера не кажется американцам
в этом случае возвышенным и рассудительным, оно растет из ре¬
альности, через угнетающую несвободу которой надо пройти,
чтобы почувствовать дух протеста немецкого романтика. «Слова
и поступки» героев Шиллера в игре ансамбля Орленева получают
«такую жизнь, какую не мог бы им дать ни один другой европей¬
ский народ». Русский опыт открыл в забытой классике новый и
современный смысл; «вряд ли первые зрители шиллеровской
драмы испытывали более глубокие чувства, чем те, кто присут¬
ствовал вчера на спектакле в Парк-театре» 13. И это тоже позна¬
ние России!
Другой, еще более стойкий интерес американской интеллиген¬
ции к искусству Орленева связан со сферой нравственных отноше¬
ний, включая сюда и понимание задач искусства, и выбор репер¬