Орленев

Мацкин Александр Петрович

Доехал. Играет. Затем выясняется, что в момент появления телеграммы

г. Орленев действительно играл, но не в Берлине, а в Царевококшайске» 3.

** Год спустя для поездки в Берлин на тридцать спектаклей Художест¬

венному театру, по примерным подсчетам Немировича-Данченко, понадо¬

билось шестьдесят тысяч рублей.

«Гостиница дорогая, обеды дорогие, а до спектакля еще неделя.

Орленев мрачен, Назимова нервничает, предварительная продажа

на спектакль

слабая...» Реклама жалкая, афиши куцые и теря¬

ются в массе других. Сотрудники Рейнхардта, связанные с круп¬

нейшими периодическими изданиями, чтобы поддержать русскую

труппу, попросили самых известных репортеров встретиться

с Орленевым. Он по странной прихоти их не принял и сказал:

пусть они сперва посмотрят его спектакли, и тогда он поговорит

с ними об искусстве. Эта эксцентрическая выходка грозила те¬

атру настоящим бедствием — бойкотом прессы. К тому же выяс¬

нилось, что пьесу Чирикова уже перевели на немецкий язык и

в скором времени ее будет играть солидная столичная труппа.

С мрачным предчувствием пришли Орленев и его товарищи на

первый берлинский спектакль. Но вопреки опасениям народу со¬

бралось много, слушали хорошо, напряжение росло от акта

к акту. В четвертом акте, вспоминает Вронский, «раздались исте¬

рики», а по окончании действия «взрыв аплодисментов, крики

приветствий, многочисленные вызовы». Орленев торжествовал:

«Подождите, мы еще не то натворим,— говорил он.— Не дадим

в обиду русского актера».

А задача у орленевской труппы, действительно, оказалась не¬

легкой. Пьеса Чирикова и после переделки была разговорная, бо¬

лее информационная, чем художественная, очень специфичная

по бытовой окраске; она строилась на столкновении двух групп

еврейской бедноты в так называемой черте оседлости. Одни дер¬

жатся революционной программы (рабочий Изерсон говорит:

«Все гонимые люди разных племен идут за Марксом»), другие

ищут спасения в эмиграции. Спор длится долго, в разных и ме¬

няющихся эмоциональных интонациях; кончается пьеса сценой

погрома, где все участники действия, независимо от их убеждений,

становятся жертвами толпы озверевших люмпенов и мещан. Это

был один рядовой эпизод в той летописи белого террора, о кото¬

ром позже, в ноябре 1905 года, В. И. Ленин в статье «Приближе¬

ние развязки» писал: «Вести о побоищах, о погромах, о неслы¬

ханных зверствах так и сыплются из всех концов России... Где

только можно, полиция поднимает и организует подонки капита¬

листического общества для грабежа и насилия, подпаивая от¬

бросы городского населения,

устраивая еврейские погромы, под¬

стрекая избивать «студентов» и бунтовщиков...» 4. На фоне та¬

кой оргии черной сотни отдельные судьбы в драме Чирикова как

бы стушевывались.

Своего одержимого героя, молодого учителя с притязаниями

пророка и жалкой улыбкой неудачника, Орленев, как всегда,

играл почти без грима — только разлет густых бровей и клочок

бородки, но лицо актора при этом так изменялось, что даже На¬

зимова в первый момент его не узнала. Роль эта была сплошь

публицистической, и Орленев, опасаясь ее однотонности, восполь¬

зовался текстом Юшкевича, чтобы развить психологический, лич¬

ный мотив — мотив неразделенной любви. Но проповедь все же

брала верх над исповедью, и истерические монологи фанатика-

учителя наряду с овациями вызывали и протесты. В своей книге

Орленев рассказывает, как тогда в Берлине русские студенты из

среды революционной эмиграции упрекали его в выборе этой

лоскутной пьесы и неподходящей для него роли0. Он отмалчи¬

вался, не возражал, потому что его больной, униженный и нищий

герой казался ему прежде всего человеком страдающим. Надо

иметь также в виду, что мир, взятый у Чирикова — с большой

примесыо местного, локального «местечкового» колорита,— был

ему чужим, и в политический смысл спора враждующих сторон

в пьесе он не вникал; это была незнакомая ему материя, далекая

от круга его интересов.

В берлинском театре, на фоне уходящих ввысь оперных деко¬

раций, провинциальный часовой магазин — место действия всех

четырех актов драмы — выглядел совершенно неправдоподобно,

по успеху гастролей это нс помешало. Сочувственно отозвались

о русском спектакле несколько знаменитых берлинцев, и среди

них Август Бебель (Вронский пишет, что этот патриарх немец¬

кой социал-демократии в антрактах, стоя у оркестра, усердно

аплодировал после каждого акта). Более сдержанную позицию

заняла пресса; в отзыве очень влиятельной в те годы «Берлинер

гагеблат» говорилось, что к выступлениям орленевской труппы

берлинцы отнеслись как к раритету, потому что видеть «русское

искусство в Германии приходится очень редко». Назвав игру гаст¬

ролеров вполне удовлетворительной, выделив среди них Орленева,

газета писала, что зрителям-соотечсственникам «как сама пьеса,

так и ее исполнение, очевидно, понравились», и они награждали

актеров после каждого акта «привычными в их стране громовыми