Орланда
Шрифт:
— Люсьен тоже только что все узнал. Его мать умерла несколько месяцев назад, и он, наверное, наводил порядок в ее бумагах. Так и узнал, что родился от неизвестного отца. Едва справившись с первым изумлением, он узнал, что восемнадцать лет получал ежемесячное пособие от некоего Эдуара Берже, о котором ничего не слышал. Его мать всю жизнь работала за крошечную зарплату, но он никогда не спрашивал себя, откуда берется относительный достаток их семьи, это же так естественно для подростка, ведь правда? А еще Люсьен понял, что выплаты прекратились в тот самый момент, когда он начал работать. Наш ахенский адрес был на чеках, он пошел туда, но не объявился. Это случилось в воскресенье, прошлым летом: папа стриг газон, мама накрывала стол к празднику. Люсьен подумал, что этот человек аккуратно платил
Алина замолчала, обдумывая свою импровизацию. Полно дыр, но она сумеет их заполнить — если и когда понадобится.
— Ну вот, он некоторое время шатался по нашему кварталу. Не мог решиться. Его можно понять, ведь так? В воскресенье, когда я отправилась прогуляться, он все-таки подошел ко мне.
Изумленный Альбер так и не отнял руки от узла галстука.
— Твой отец! Твой отец и любовница… И незаконнорожденный ребенок!
— Внебрачный. Люсьен ничего не знает об этой связи, но предполагает, что длилась она недолго: мать рассказывала ему о трагически погибшем в самом начале ее беременности муже — его отце, с которым она, впрочем, к тому времени уже рассталась и о котором не хотела вспоминать. Отец, надо думать, недолго был ею увлечен, но платил исправно — значит, о ребенке знал.
— Все это просто невероятно.
— Конечно, — кивнула Алина. Она настолько увлеклась рассказом, что сама начинала в него верить. — Вот так я обрела сводного брата. Он говорит, что его мать была, в общем-то, бесцветной женщиной, что аборт она не сделала, потому что была католичкой, но ты ведь знаешь, что рассказ о человеке, описание даже самых близких нам людей не всегда адекватны их личностям. В конце концов, увлекся же этой женщиной мой отец — пусть и всего на неделю!
Альбер снял наконец галстук и сел рядом с Алиной.
— И чего хочет от тебя новоявленный брат?
— Ничего. Узнать меня. Ну, естественно, поскольку мы даже не знали друг о друге, он вынужден был рассказать правду, чтобы я подпустила его к себе, но он ничем не хочет повредить моим родителям. Мой брат… Знаешь, он нормальный, хороший парень.
Этой невозможной девке до ужаса нравится вот так именно и говорить!
— Ты уверена? Все это может оказаться выдумками чистой воды.
— Ну безусловно, но ему эта мысль тоже пришла в голову.
«Вот уж воистину, — подумала про себя Алина, — почему бы мне не начать писать романы? — Я так много их читаю и столько о них пишу, что, сама о том не подозревая, развила в себе способность к сочинительству!»
— Люсьен захватил с собой корешки счетов за все восемнадцать лет — я их просмотрела, потому что никак не могла поверить в эту историю, а потом он их сжег. Ну, не в кафе, конечно — пачка была слишком толстая, а рядом с водостоком. Наш миляга-сосед к тому моменту уже нагулялся и ушел — иначе он бы тебе рассказал. Следов «преступления» не осталось. Но отец знает. Мне неприятно думать, что у него был сын, которого он ни разу не навестил.
— А ведь Эдуар — самый честный и чистый человек из всех, кого я встречал в жизни!
— Увы… Знаешь, мне что-то не хочется с ним встречаться. Пока не привыкну. Я никогда не скажу ему, что мне все известно — захоти он меня посвятить, давно бы это сделал. Рассчитываю и на твою сдержанность.
Альбер пожал плечами:
— Что за вопрос… Но мне тоже требуется время на то, чтобы привыкнуть.
«Бедный папа!» — подумала Алина.
Уф! Мне тоже требуется время — чтобы отдышаться! Решительно, Алина не перестает меня удивлять. Я считала ее робкой, не предполагала в ней воображения, а посему не ждала от нее столь ловкой лжи, таких затейливых придумок: говоря коротко, я следовала в фарватере ее собственного мнения о себе, забывая, что эта женщина создала Орланду. Да уж, потемки чужой души частенько расставляют ловушку рассказчику, но что меня больше всего поражает — так это редкостная лживость молодой женщины: она преспокойно обвиняет отца в адюльтере, в том, что он бросил ребенка, и ловит кайф от рассказа о подлости — которую сама же и сочинила. Конечно, иначе
«Этот молодой человек готовит диссертацию и хотел поговорить со мной о моей работе…» Но нет, Алина соображала быстрее, чем я сейчас: она вспомнила свое ошарашенное лицо и внезапное бегство и сказала себе — нет, не пойдет, академичная беседа не оправдывает слишком явного смятения. Она не знает наверняка, что рассказал Альберу сосед, и вопрос « Что он тебе сказал?»мог усилить подозрения, так что требовалось нечто «ударное», что оправдало бы ее поведение. Итак, судя по всему, я имею право восхищаться стремительностью ее ума.
Однако Алина почти пугает меня, и я не знаю, как далеко она готова зайти.
Поль Рено смотрел на уснувшего Орланду и находил его ангельски прекрасным. Какими странными уловками пользуется Венера, подстерегающая свою добычу! Его «закадрили» на концерте, Поль заплатил и думать обо всем забыл, «Муссон» вкупе с идеей экзамена на степень лиценциата в области математики спутали карты, а рассказ о пустой библиотеке в доме на авеню Уинстона Черчилля окончательно добил. Всю жизнь он не поддавался любви — и вот его победил молодой простодушный весельчак. Да, в это самое мгновение он — пленник наслаждений, от которых вкусил, но ведь он не из тех, кто живет только настоящим! Его чаруют и возбуждают и золото волос на подушке, и изящные линии щеки, и тонкий, полускрытый простыней профиль, и бесшумное дыхание, вырывающееся из приоткрытых губ, но он чувствует, как в нем нарастает страх. Он создал свой имидж и дорожит им: слегка загадочный холостяк, ценимый в обществе за обаяние, нравящийся женщинам, ни разу не выдавший своему окружению тех пристрастий и вкусов, которые могли бы ему повредить, он совершенно свободен, и вот теперь этой свободе угрожает опасность. Он выстроил свою жизнь, как надежное здание, он к ней привязан и считает себя счастливым человеком: Орланда его пугает. В нем есть нечто непонятное. Он кажется совершенно естественным и как будто ничего не скрывает, но Поль угадывает в нем какие-то противоречия, природу которых никак не может определить. Полю хочется думать, что молодой человек не проявит никакой инициативы — он ведь его не провоцировал, не знает даже адреса ( «Но я ведь и не спрашивал! А если бы спросил?»). Черт, а я ведь никогда в жизни ни у кого не интересовался его адресом, а теперь вот упрекаю его за то, что он не отвечает на вопрос, которого я даже не задал! Дьявольщина! Неужели, если уж мне суждено было отступить от всех моих принципов и влюбиться, я не мог выбрать человека, внушающего чувство безопасности? Неужели мне предстоит нырнуть в то самое безумие, которое оборачивается страданием?
Этот изящный любовник, кажется, не строит никаких связанных со мной планов, кроме ужина и занятий любовью, а я тревожусь, вопрошаю собственное сердце, становлюсь похожим на всех тех, кого презирал, скоро, прежде чем обнять, я начну внимательно изучать его, колебаться, произносить: «Если Вас это не затруднит…»— а может, даже спрошу: «Когда мы снова увидимся?»— тем тоном, который заставляет человека отвечать: «Пока не знаю!»Эта идея так сильно не понравилась Полю, что он разбудил Орланду — решительно и таким способом, который не оставлял сомнений в его намерениях. Ответная реакция оказалась более чем приязненной, что ничуть не уменьшило растерянности.
Альбер был слишком серьезно выбит из колеи собственной злостью из-за поездки в Гонконг и невероятным появлением у Алины сводного брата, чтобы читать или просто спокойно заснуть. Алина никак не могла успокоиться: вдохновение фонтанировало, мысленно она продолжала рассказывать историю, придумывая тысячи дополнительных деталей. Каждый из них переживал и колыхался в одиночку, на своей половине двуспальной кровати, что получило естественное завершение в виде совместного «трепыхания».