Орланда
Шрифт:
— Ладно, — произносит он наконец, вздыхая, — смиримся с неизбежностью и попытаемся извлечь из ситуации максимум удовольствий.
За десертом оба уже смеются.
А вот Орланда ничего не принес на сладкое Полю Рено — вместо этого он рассказывает ему о доме на авеню Уинстона Черчилля:
— Больше всего поражает воображение библиотека. Огромная необычная комната на первом этаже, повсюду лепнина и позолота — то ли вестибюль, то ли гостиная, одних дверей — четыре или пять. Продавец открывает одну из них — в глубине, и вы видите перед собой узкую ярко освещенную лестницу. Правая стена — она выходит во двор — вся стеклянная. По лестнице
— Вы их действительно любите!
— Думаете? Не знаю… Полагаю, ситуация тут неразрешимая, — рассеянно отвечал Орланда. — Что станется с этой комнатой? Понадобятся тысячи книг, чтобы заполнить библиотеку, проще все порушить и превратить ее в бар, игровую комнату для детей, дискотеку — любой вариант преступен. Я покупаю дом, реставрирую его, перепродаю богатому библиофилу… Восхитительное занятие — все четко, чинно, благородно, но как быть с математикой?
— Ну, на всех стульях одновременно не усидишь…
— Вот именно, это-то и ужасно! А я хочу все успеть! — воскликнул Орланда с яростью капризного ребенка.
После этой вспышки он почти мгновенно рассмеялся, и в этой стремительной смене настроений и чувств тоже было что-то ребяческое.
— Я невозможен. И всегда таким был.
— Вы очаровательны, — возразил Поль, почти против собственной воли.
Альбер и Алина вместе убрались на кухне, и Альбер, выбитый из колеи пережитым гневом, предложил пораньше лечь спать. Они вместе вышли на «мостик», остановились, проверяя не высохла ли земля под бугенвиллеями, полили жаждавшие влаги растения.
— Было слишком жарко, — заметила Алина.
— Ты права, но скоро придется нам усмирять свою жалость — иначе они не зацветут.
Уже в спальне он вдруг спросил ее:
— Кстати, что это за молодой человек, с которым тебя видели в кафе на углу Вандеркиндере, — вы ели мороженое?
Алина застыла. Сердце у нее подъекнуло.
— Кто тебе рассказал?
— Не помню его имени. Этот тип все время гуляет с собакой и сплетничает. Осуществляет, так сказать, связь между жителями квартала, сообщает нам о свадьбах и смертях людей, с которыми мы и двумя словами-то не перекинулись.
— Зануда из дома напротив, — выдохнула Алина.
«Этот кретин что, сидел с нами в
— Он остановил меня сегодня утром, аж ногами сучил от нетерпения — так хотел узнать, племянник этот юноша или кузен. Поскольку ни у тебя, ни у меня нет ни племянников, ни — тем более — кузенов, я сказал, что это студент, хотя, насколько мне известно, ты не угощаешься мороженым в компании своих учеников.
Алина была так бледна, что Альбер нахмурился.
— У тебя такой перепуганный вид…
— Так и есть, я напугана, — прошептала она, не имея сил притворяться.
Альбер, снимавший в этот момент галстук, прервал свое занятие и внимательным долгим взглядом посмотрел на женщину, с которой жил вместе вот уже пятнадцать лет и которая — он это смутно чувствовал — никогда не позволяла ему узнать ее до конца.
— Может, и мне пора испугаться? Кто он?
Не племянник, не кузен, не студент… Проницательность Альбера исключала пустые объяснения, следовательно, оставалось одно-единственное: любовник.
— Это не то, что ты думаешь.
— А я ничего не думаю.
— Сейчас… Но скоро ты начнешь задаваться вопросом… С молодым человеком, о котором я умолчала, мы виделись дважды, с прошедшего воскресенья, — думаю, наш любезный сосед тебя просветил?
— Да.
Сказать правду она не могла, поэтому следовало что-то придумать — и быстро. Только что, когда она была в безопасности, я сомневалась, спрашивая себя, любит ли Алина Альбера: мы понимаем, насколько сильны наши привязанности, только когда им угрожает серьезная опасность. Задыхающаяся от страха и волнения Алина поняла вдруг, что ни за что на свете не станет рисковать своими отношениями с Альбером. Она села на кровать.
— Я не хотела тебе говорить.
— Почему?
И тут она нашла решение — такое ясное и удобное, что едва сумела сдержать смех.
— Потому что это не только моя тайна.
— О чем ты?
Она опустила голову. Так всегда поступаешь, когда нужно изобразить смущение и растерянность, «спрятав» одновременно выражение лица, — не каждый ведь уверен в собственных актерских талантах.
— Ладно… Наверное, именно это называют семейным «скелетом в шкафу». Знаешь, тайны, о которых молчат всю жизнь, а потом признаются на смертном одре.
— Что ты пытаешься мне рассказать?
— Пока ничего. Может, остановимся, пока не поздно? В конце концов, ты меня так давно знаешь, что мог бы просто доверять, не спрашивая ни о чем.
— В принципе, ты права. Но я не идеален.
«Достаточно ли долго я изображала колебания?» — спросила она себя.
Но черт возьми! Какая она изворотливая хитрюга! Не ожидала от нее!
— Повторяю — это касается не только меня.
— Перестань увиливать. Пусть мы и не женаты — я слишком хорошо тебя знаю, чтобы рисковать, прося тебя выйти за меня замуж, — пятнадцать прожитых под одной крышей лет придают мне статус члена семьи. Кроме того, до смертного одра, надеюсь, далеко.
— Этот молодой человек — мой брат.
— Что?!
— До прошлого воскресенья я ничего не знала об этой безумной истории. Его зовут Люсьен Лефрен, и он — плод преступной любви, жертвой которой мой отец стал двадцать лет назад. Впрочем, жертва он или автор преступления — это вопрос семантики. Мама, конечно, ничего не знает.
История складывалась в ее голове так стройно, что Алина почувствовала жизнерадостное вдохновение записного сочинителя. Она на мгновение прикрыла лицо ладонями.