Ориентирование
Шрифт:
Крид пожимает плечами и садится, почти сразу меняя позу так, чтобы обхватить меня сзади. Зейд закатывает глаза, но ничего не говорит, и я бросаю взгляд туда, где Виндзор сидит рядом с Мирандой.
— А где Тристан и Зак? — спрашиваю я, но Миранда пожимает плечами, а Виндзор лишь загадочно улыбается. Я не думаю, что это реалистично — думать, что я буду видеться с каждым из парней каждый день. У нас будут свои занятия, своё расписание, свои друзья и хобби.
Странная вспышка страха охватывает меня, но я отбрасываю её в сторону ради загадочной смерти Тори.
— Тори и Хью всю старшую школу были то горячи, то холодны. По всей видимости, они встречались
Хм.
Я открываю приложение Борнстеда, нажимаю на уведомление, всплывающее сверху.
«До дальнейшего уведомления дом Бета Апсилон Ро закрыт в связи с проведением полицейского расследования. Если вы являетесь членом Дома Бета и нуждаетесь в помощи в получении временного жилья, пожалуйста, свяжитесь с Управлением студенческого жилья».
Я прокручиваю страницу вниз, ожидая увидеть хотя бы что-нибудь о мёртвой студентке в кампусе.
И больше ничего.
Вздохнув, откладываю телефон в сторону. Вероятно, университет ждёт, пока у них появится больше информации, прежде чем публиковать какое-либо официальное заявление. Учитывая, что в здесь учатся тысячи учеников, это, вероятно, хорошо. Истерика никогда не приносит пользы.
— Бьюсь об заклад, полиция разберётся со всем этим за день или два, — говорит Миранда, всегда оптимистка, а также, что очаровательно, иногда теряющая связь с реальностью. Она проглатывает ложку еды (что-то вроде горячих хлопьев с изюмом) и одобрительно кивает.
— Я никак не могу привыкнуть к здешней еде, — Криду удаётся оторвать голову от стола, но затем он снова опускается на скамейку. — Я уже скучаю по Бёрберри.
— Ты спятил, — произносит Зейд, указывая на него катошкой фри. — Как ты мог такое сказать? С Марни, которая сидит прямо здесь? Позор, чувак. Позор.
— Меняться трудно, — вот как я отвечаю. Потому что так оно и есть. Потому что несмотря на то, что мы здесь, в Борнстеде, кажется, что ничего не изменилось. И всё же, всё изменилось. Я не могу этого объяснить. Это похоже на то, как будто время движется как со скоростью улитки, так же и со скоростью света. Воспоминание из детского сада может казаться таким, будто это произошло вчера; ожидание встречи с любимым человеком в течение года может ощущаться как столетие.
— Ты слишком добра к нам, — говорит мне Зейд, наклоняясь ближе и прикладывая кончики пальцев к своей груди. — Мы тебя не заслуживаем.
— Несомненно, — соглашается Виндзор, потягивая чай. На этот раз не из его модного набора. Нет, на самом деле он подошёл за ним к стойке. Я могу только надеяться ради персонала, что он был приготовлен не в микроволновой печи. — Особенно для тебя, — он устремляет свой пристальный взгляд охотника на ведьм на Зейда и заставляет его нахмуриться. Я прекращаю спор, протягивая руку и беря Зейда за руку.
Люди пялятся на нас, проходя мимо — как парни, так и девушки, — и я чувствую напряжение в воздухе.
Эта дедовщина, эта предполагаемая традиция Борнстеда, она происходит независимо от смерти Тори.
Я слишком расстроена из-за вчерашнего, чтобы тратить много времени на сегодняшние мероприятия ориентирования. Вместо этого я нахожу местечко на площади, чтобы расслабиться за чашечкой кофе, а парни приходят и уходят.
Единственное, что я
К счастью, дождь прекратился, и тучи рассеялись, впуская в мир немного слабого солнечного света.
— Где ты был сегодня утром? — я спрашиваю Зака, когда он появляется ближе к вечеру, поменяться сменами с Зейдом, плюхаясь на сиденье напротив меня с усталым вздохом.
— На тренировке, — признаётся он, наклоняясь ко мне и кладя локти на стол. — В день проводится три тренировки; мне предписано присутствовать по крайней мере на одной из них. На двух, если я действительно серьёзно настроен попасть в НФЛ, — он протягивает руку, чтобы дотронуться до книги стихов, лежащей передо мной, постукивая пальцами по её краю. — Я подумал, что будет проще всего, если я буду ходить туда по утрам большую часть дней, — он забирает у меня книгу и тащит её через стол, кладя себе на колени. Его карие глаза поднимаются от страницы к моему лицу, когда я делаю глоток американо со льдом и притворяюсь, что понимаю, почему люди считают простой кофе таким вкусным. — «В лучах ласкового послеполуденного солнца она купается в безнравственной скромности. Каждое слово, каждый разворот страницы, каждое помешивание серебряной ложечкой в Эрл Грей. Она лжёт. И она мягко улыбается в течение многочисленных повторений».
Я наклоняюсь, кладу локти на стол, зажимаю соломинку во рту и смотрю на Зака свежим взглядом.
Мы только что познакомились во время экскурсии по кампусу. Ветер треплет его волосы, когда он невольно возбуждает меня чтением прозы. Знает ли он, как сильно мне это нравится? Понимает ли он, какой контраст создаёт, читая такую прекрасную прозу в своей командной куртке, джинсах и кроссовках и с лицом, созданным для телевидения?
— О чём ты думаешь? — Зак захлопывает книгу, держа её одной рукой, и смотрит, как я наблюдаю за ним. Он почти улыбается, но не совсем, и это прекрасно, потому что это самое искреннее выражение, которое я видела на его лице за последнее время. Я не уверена, что он позволил себе горевать по моему отцу, как будто, возможно, он считает, что этого не заслуживает.
— Ни о чем важном, — я снова сажусь, и Зак приподнимает тёмную бровь.
— «Каждое слово… она лжёт», — Зак цитирует книгу, а затем кладёт её на деревянную поверхность стола. Сам стол представляет собой огромную деревянную плиту, ровный срез ствола дерева, видны кольца и всё такое. Он был густо покрыт лаком, поэтому выглядит блестящим и гладким, но выступающий край придаёт ему шероховатый вид. Я попробовала сосчитать кольца на дереве, но сдалась после двадцати. Ему было по меньшей мере шестьдесят лет. Как минимум.
— Ты думаешь, я лгу? — спрашиваю я, когда Зак расслабляется на своём месте, защищённый тенью зонта над нашими головами. Не то чтобы я была уверена, что он вообще хотел бы спрятаться от солнца. Сегодня в тени практически холодно.
— Не намеренно, — его пристальный взгляд осматривает площадь, и я замечаю едва заметный синяк на краю его щеки, как будто, возможно, что-то случилось во время тренировки. Тогда я задаюсь вопросом, не единственная ли я здесь, кто лжёт — намеренно или нет. — В этом смысл стихотворения, верно? Говорящий видит наблюдателя как женщину со слишком большой скромностью — то есть тебя — и он видит, что она так отчаянно пытается поддержать это чувство гордости, что лжёт даже самой себе. Даже не подозревая об этом. Всё её существование — ложь.