Опустошители

Гамильтон Дональд

Детское личико, большие любопытные глаза, очки в роговой оправе. Неумело напомаженные губы надуты, словно от обиды, — но всякий покажется надутым, ежели таскать во рту полфунта нержавеющей проволоки.

На девочке был коротенький желтый плащишко и желтые резиновые сапоги. Наверное, ходила в прачечную кемпинга — под мышкой виднелся объемистый бельевой сверток. Пенелопа неслась вприпрыжку, стараясь поскорее убраться из-под моросящего дождя в спасительный сухой трейлер. Я распахнул дверцу VW и шагнул наперерез.

— Мисс Дрелль?

С подозрением

окинув незнакомца взглядом, девочка буркнула:

— В чем дело?

И попыталась обогнуть меня, стать поближе к трейлеру: на случай, если долговязый дядя попробует рычать и кусаться. Вполне разумное дитя...

— Если вы Пенелопа Дрелль, то вам весточка.

— Я не разговариваю с посторонними! — брякнула девица и, обернувшись в сторону передвижного домика, быстро спросила: — От кого?

— От вашего отца.

— От папы? Он...

— Пенни!

Женский голос, и долетел из распахнутых трейлерных дверей. Следовало бы мне поощрительно почесать себя за ухом. Я тщательно выбрал место, расположился так, чтобы миссис Дрелль быстро и легко увидала из окошка: к дочери пристают. Я давался диву: какого дьявола эта особа втянула в поганую передрягу девочку-подростка, неужели нельзя было оставить Пенелопу дома?

Девица поглядела исподлобья, пожала плечами, устремилась к матери. Я заторопился вдогонку.

— Миссис Дрелль?

Женщина потянулась было к распахнутой створке, собираясь отгородиться от непрошеного посетителя, но передумала и задержала руку.

— Да, — промолвила она утомленным голосом. — Что угодно?

— Войти на минутку.

— С какой стати?

— Здесь мокро, — сообщил я. — И, между прочим, почему бы вам не отослать Пенни к отцу? Она уже взрослая — достаточно взрослая, — чтобы в известной... пускай хоть малой, степени распоряжаться своей жизнью.

— 0-о! — сказала госпожа Коловорот, немного помолчав. — Какой проникновенный, вздрагивающий голос! Можно поверить, будто вы и впрямь детей любите.

Я рискнул и выпалил:

— Сотрясаюсь от омерзения при виде малолетних выродков! Но работа есть работа. Разрешите войти.

Формального разрешения не последовало, и я уже счел, что переборщил. Но раздался негромкий смешок, и дверь приоткрылась пошире, и я забрался в дом на колесах. Дверь затворилась.

Трейлер и впрямь казался уютной передвижной хижиной — причем весьма удобной. Двуспальная кровать, расположенная поперек у передней стенки. Умывальник, газовая плитка, посудный и платяной шкафы. Маленький удобный унитаз. Пространства свободного среди всех этих прелестей оставалось только для узкой ленты линолеума, покрывавшей полоску пола.

Пенни восседала на краешке постели, вытирая влагу с очков. Лишенное роговой оправы, ее лицо было невинным и каким-то беззащитным. Подрастет, подумал я, снимет проволоку с жевательного оборудования — и станет очень пригожей особой.

— Пенни, дорогая, извини. Я не считаю тебя малолетним выродком, но требовалось хоть немного встряхнуть матушку.

Девочка застенчиво покосилась и блеснула стальными скобками.

Улыбнулась она равнодушно, из привычной вежливости. Поправив положение дел на одном фронте, я обрушил основные силы против другого. И оказался в известном смысле потрясен.

Предо мною стояла женщина, изменившая мужу, бежавшая с иностранным шпионом, выкравшая секретнейшие — так она полагала — бумаги. Весьма возможно, вылившая на человеческое лицо бутыль концентрированной серной кислоты. Всадившая в обугленную жертву чуть ли не фунт цианистого калия. И я предполагал узреть костлявое, злобное воплощение расчетливой ненависти, вурдалака с кошачьими зрачками. На худой конец, хотя бы современную версию леди Макбет.

Но я увидел просто-напросто высокую, хорошо сложенную, очень приглядную и — о бога бессмертные! — веснушчатую особу. Веснушчатую по-настоящему. Не просто слабенькая золотая россыпь на скулах и переносице, а старые, добрые, полновесные веснушки! Темно-каштановые волосы отливали бронзовым блеском, а лицо... Но я уже сказал: женщина была очень приглядна. В некоторых общественных кругах это считается недопустимым. Либо ты — рекламная красавица девяносто шестой пробы, либо — совершенное ничто. Промежуточные понятия отсутствуют.

Красавицей Женевьеву Дрелль назвать было невозможно. А хорошенькой — невозможно было не назвать. Особенно если сначала заставить улыбнуться. Я фотограф и знаю, о чем толкую.

Но Женевьева не улыбалась. Она пристально и недружелюбно изучала меня.

— Кто вы?

— Дэвид П. Клевенджер, сударыня. “П.” означает Прескотт, однако я не люблю этого имени.

— Весьма занимательно. Что вам угодно, мистер Прескотт Клевенджер?

— Передать Пенелопе известие от мистера Дрелля. Я сразу объявил об этом.

Девочка сидела на постели не шелохнувшись. Только вновь натянула очки, чтобы яснее видеть меня. Женевьева громко сказала:

— Мистер Дрелль и его известия не интересуют ни Пенелопу, ни, тем паче, меня.

— Сударыня, я слышу вас. Но Пенелопы что-то не слышу.

Серовато-зеленые глаза сузились.

— Вы полагаете, я вынуждаю ребенка... Пенни уехала по собственной доброй воле, верно, малышка? Сделала выбор. Так и передайте... мистеру Дреллю.

— В пятнадцать лет, сударыня, мне иногда случалось делать выбор, который отменяли вышестоящие родительские, учительские либо иные инстанции. По сей день им благодарен!

Женевьева Дрелль ответила:

— Мы с Пенни отлично понимаем друг друга. Передавайте известие, мистер Прескотт Клевенджер, если вам это велели. Удивляюсь, как это Дрелль решился на пять минут оставить ученые труды и вспомнить о нас? Поистине, изумления достойно! И Пенни, и мне казалось, о нашем существовании позабыли напрочь. Ну, чего же он просит?

— Пенелопу, — молвил я.

Девочка слегка заерзала позади. Я не обернулся. Я понятия не имел, чего на самом деле просит Герберт Дрелль. Возможно, доктор вообще не выносит сопливцев — даже собственных. Судя по рассказу Мака, это было весьма вероятно.