Ополченец
Шрифт:
А творилось интересное. Глаза привыкли к темноте, да и луна светила через окно аккурат на спящую тревожным сном Груню.
И вдруг в дальнем углу началось движение. Никаких звуков, а просто — как будто целлофановый пакет в воздухе плывёт. Да только, во-первых, схрена бы такому здоровенному пакету плыть по воздуху, а во-вторых, здесь до изобретения целлофана — как до Сахалина пешком.
«Пакет» подплыл к Егору и остановился возле его головы. Егор как-то странно всхрапнул, что-то пробормотал и спокойно засопел в две дырочки.
Ах
Следующим был Данила. Возле него «пакет» тоже повисел пару секунд, и звук дыхания изменился — Данила провалился в глубокий сон.
Я лежал с тяжело бьющимся сердцем и прикидывал, успею ли рубануть этот «пакет» вытащенным из-за спины мечом. На крайняк — спугну. Лучше уж так, чем если меня тоже вырубит, а жена Данилы на последнем сроке дуба врежет. Вариантов-то не сказать, чтобы много.
Однако в одном Егор, похоже, не ошибся: сил в кикиморе было не сказать, чтоб два вагона. Усыпив двоих взрослых мужиков, на меня она даже не посмотрела. Ну, по крайней мере, не приблизилась.
«Пакет» просто вдруг исчез. Я широко распахнул глаза. Не двигаясь, окинул взглядом комнату. Пусто… Ушла, что ли?..
И вдруг взгляд мой упал на кровать Груни. Тут, что называется, волосы дыбом поднялись в самых неприличных местах.
На груди у девушки сидела скрюченная старушонка. Ростом, если выпрямить, мне аккурат до тех самых неприличных мест. Маленькая, сухая, вся какая-то чёрная.
До меня донёсся её шёпот. Не то заклинание читала, не то…
Разбираться времени не было. Старушонка склонялась всё ближе к лицу Груни. У той уже приоткрылись губы, и между ними появилось странное свечение, которое словно бы тянулось навстречу кикиморе.
Я привстал. И справочник, и Егор утверждали, что в момент кормёжки кикиморы теряют всякую бдительность. И она действительно даже не чухнулась, когда я сел на лавке, а потом беззвучно встал. Сунул руку в карман. Достал амулет. Размахнулся…
Увесистый кругляш, свистнув в воздухе, врезался в голову старушонки. Та полетела бы кубарем с кровати, если бы было, куда. Но кровать стояла у стены, и в эту же стену кикимора херакнулась головой.
От такого двойного удара мозгов у неё явно не прибавилось. Кикимора повернулась и, уставившись на меня горящими желтизной глазами, зашипела, будто пытаясь напугать.
— Боюсь, — сказал я и вытянул меч из ножен. — Уже почти описался.
Груня закашлялась и приоткрыла глаза. Посмотрела на меня. Потом — на кикимору, которая стояла на её кровати. И — разумеется, завизжала. Откуда только силы взялись.
Кикиморы — твари ночные, шума не любят. Окончательно растерявшаяся тварь перепрыгнула Груню и метнулась к двери. Ох и ловкая, зараза!
Я рванул наперерез, поставил подножку. Взвизгнув, кикимора упала, кубарем прокатилась по полу и фактически вынесла дверь.
— Что?!
— Где?! — подскочили Егор и Данила.
Я на них даже не оглянулся. Были
В дверь я вылетел рыбкой и — вовремя. Кикимора как раз пыталась встать. Но хрен там плавал. Я сбил её с ног, схватил рукой за горло, коленом вдавил в землю чахлую грудь. Приставил к носу меч.
— Допрыгалась, мразь? — процедил сквозь зубы.
— Отпуссссти, охотник! — прошипела кикимора, только вот вместо мольбы и страха в её голосе слышалась ненависть.
— Ага, щас. Ещё хлеба тебе в дорожку дам.
— Хлеба не надо. А отпусссстишь — я врагов твоих изведу вместо тебя, а меня ты больше вовек не увидишшшшшь.
— Это каких врагов? — не понял я.
— Которые меня на твой дом навели. Чьи сапоги носишшшшшь. Дорофеевы.
Глава 19
Если бы старушонка не упомянула сапоги, о том, кто такие Дорофеевы, я, конечно, в жизни бы не вспомнил. Но сапоги были на мне, поэтому вспомнил без проблем.
Дорога, пьяный мудак с кнутом, догоняющий девушку. Пренебрежительные слова Егора о том, что настоящий Дорофеев — папа этого мудака. Сам мудак, дескать, вообще никто и звать никак. Узнает папаша о развлечениях сыночка — на конюшне выпорет.
— Интересный расклад. То есть, ты, выходит, у Дорофеева на аутсорсе? С нечистью договориться можно? Хм-м. И почём ваши услуги?
— Договориться нельзя. Зассссставить можжжно.
— Ещё интереснее. И как?
Кикимора не ответила. Но посмотрела на амулет в моей руке с такой ненавистью, что я догадался.
— Вон оно чё. То есть, с помощью какой-то такой штуки тебя можно запрограммировать?
Кикимора молчала, с ненавистью посапывая.
— Ну, допустим. А перепрограммировать как? Эта хрень, что у меня в руке, по другой части. Сдаётся, подруга, вола ты мне крутишь. Я тебя отпущу, а ты вместо того, чтобы к Дорофееву топать, завтра ночью ко мне в спальню заявишься. И нифига не затем чтобы одеялко поправить.
— Ты меня увидел, — прошипела кикимора. — В глаза мне смотришшшшь, амулет держишшшь. Я не посмею тебя ослушшшшаться.
Жёлтые глаза мигнули, но тут же вновь уставились на меня. Похоже, старушонка и впрямь не могла их отвести. Такое вот ограничение в настройках.
— Угу. То есть, если я скажу тебе сейчас — дуй к Дорофеевым и соси у того козла, который тебя сюда послал, ты никуда не денешься? Я про силу, в смысле, — уточнил я. — К другому-то чему Дорофеев тебя вряд ли подпустит. Хотя, конечно, чёрт его знает, как у него с личной жизнью. Может, и кикимора — счастье.
Кикимора молчала.
— Ладно, подруга, уболтала. Чеши к Дорофееву. Завтра в это же время вернёшься, доложишь обстановку.