Операция "C-L"
Шрифт:
– Почти полмиллиона, - выразительно подчеркиваю я.
– Вас это не удивляло?
Винерт, стоя на пороге комнаты, вызывающе покачивается с пятки на носок.
– А что, в наше время все люди должны быть без денег?
– произносит он ядовито.
Я отмечаю номера книжек и говорю:
– За сохранность этих книжек вы в ответе. Впрочем, участковый пока останется здесь. Ничего не трогать. Я пришлю людей, которые осмотрят комнату.
Винерт пытается протестовать. Участковый спокойно берет его под локоть и выпроваживает из комнаты. Вслед
– А что же с ней, - спрашивает она нерешительно, - с моей дочерью?
– Случай довольно сложный, - отвечаю я.
– Мы еще сами не все выяснили. Наберитесь терпения.
Больше я не могу тут задерживаться. Монограмма Г. Ф.
– серьезная улика, быть может, одна из самых важных.
А в общем, я думаю, что Итка Шеракова была для своей матери тяжелым бременем, которое досталось ей в наследство от первого брака.
Но супруги Винертовы напрасно рассчитывают на оставшиеся после Итки полмиллиона.
Мне нужно срочно ехать в управление. Необходимо послать к Винертам группу из трех человек с надлежащими полномочиями и ознакомить с инициалами Г. Ф. всех принимающих участие в операции.
Действовать надо немедленно. Наступает вечер. Все учреждения закрыты. Это задерживает расследование. Кое-какие сообщения будут поступать даже ночью. Все группы должны выполнить поставленные перед ними задачи еще до рассвета. Расследование близится к концу. Мы окружили врага, и ему не вырваться. Или все-таки это возможно? Пожалуй, разумнее всего - слегка притушить свой оптимизм. Собственно говоря, что, в конце концов, мне известно? Разве я уже схватил за ворот преступника?
Как бы не так! У него по-прежнему развязаны руки. Он чувствует опасность и может найти лазейку, чтобы ускользнуть из расставленной ему сети. Он наверняка уже что-нибудь придумал. Я уверен, что все преступления - от взрыва на железной дороге до убийства Итки Шераковой, включая и те, что еще, видимо, станут нам известны, - дело его рук. Все неопровержимо доказывает, что именно он был душой всей операции. Этот Г. Ф.
Я должен бодрствовать еще одну ночь, сохраняя при этом ясную голову, способность координировать все наши действия, быстро и оперативно принимать решения, какие бы трудности перед нами не возникли.
Но когда я пытаюсь обдумать ситуацию, я чувствую, что голова моя точно налита свинцом. А тишина и безлюдность кабинета неотвратимо клонят меня ко сну. Нет, нужно встряхнуться. Вызываю по телефону машину. Сажусь в нее и, захлопнув дверцу, говорю шоферу:
– Очень прошу вас, толкните меня в бок, как только я перестану свистеть.
Шофер удивленно смотрит на меня, но потом послушно кивает:
– Будет исполнено.
Мы трогаемся. Дорога предстоит долгая, и я все время тихо насвистываю. Пока что водителю не приходится толкать меня под ребро. Эта миссия ему, должно быть, не слишком улыбалась. На его счастье, я не заснул. Наконец-то я выхожу из машины и радуюсь, что могу больше не свистеть:
Я поднимаюсь на второй этаж дома в предместье. Здесь живет наш врач, с которым мы обычно встречаемся, только осматривая очередного покойника. И естественно, мое посещение его удивляет.
– Видите ли, доктор, - говорю я ему, - сегодня ночью я должен быть в наилучшей форме. Дайте мне что-нибудь такое, чтобы я как следует встряхнулся. Что-нибудь, что сняло бы усталость и подстегнуло энергию. Это очень важно.
Доктор слушает меня, он сразу понимает, о чем идет речь, но явно растерян и молча потирает ухо.
– А как у вас с сердцем?
– спрашивает он наконец.
– Я не знаю вашего сердца.
– Моему сердцу может позавидовать любой мотор.
– Вам следует посоветоваться с кардиологом, а не со мной, - ворчит он.
Я пытаюсь улыбнуться.
– Положитесь на меня. Мне нужно продержаться до утра. В этом проклятом деле я готов идти на любой риск.
– А я нет!
– все еще сопротивляется доктор.
– Вы знаете, какая может наступить реакция?
– К черту реакцию!
– настаиваю я.
– Хоть разок и мы можем позволить себе что-нибудь противозаконное, не так ли?
Наконец доктор решается написать неразборчивый рецепт и надевает пиджак, собираясь выйти. Он явно не в восторге от моего посещения. Я жду, пока он оденется. Свистеть в его квартире не решаюсь и потому выстукиваю пальцами дробь на коленке.
Мы отправляемся в дежурную поликлинику. Доктор входит туда один. Я сижу в машине, но больше не насвистываю. О своей усталости я немного забыл, словно выписанный доктором рецепт уже оказал свое действие. Но эти четверть часа ожидания кажутся мне вечностью.
– Мне пришлось предъявить свои документы, - объясняет мне доктор, явно нервничая.
– Вот, держите. Правда, здесь на один прием. Запьете водой. И завтра явитесь ко мне. .
С мрачным видом он выслушивает слова благодарности. Мы отвозим его обратно домой. Перед домом он словно размышляет, подать мне руку на прощание или нет.
– Надеюсь, что все обойдется, - говорю я равнодушно.
– Двенадцать часов вы будете сжигать себя, - отвечает он по-прежнему мрачно.
– Потеряете вкус к пище. Реакция будет длиться не менее двадцати четырех часов. Не надейтесь, что это пройдет для вас без последствий.
– Но будем надеяться, что они окажутся не слишком тяжелыми.
– Сейчас-то вам легко говорить!
– Он все же протягивает мне руку и идет к дому.
Я возвращаюсь в управление. В кабинете меня уже ждут несколько сотрудников.
– Ничего нового?
– спрашиваю я.
– Пока нет, - докладывает Лоубал.
– Но к вам посетитель.
Один из присутствующих встает. До сих пор я его не замечал, хотя он и в форме. И не припоминаю, чтобы видел когда-либо раньше.
– Участковый пятьдесят восьмого отделения, - представляет его Лоубал, - он хочет вам что-то сообщить. Участковый отдает мне честь.