Операция "C-L"
Шрифт:
– Все твоя доченька!
– язвительно говорит Винерт.
– Понятное дело! Молодая девка - и не работает! Еще бы ею не интересоваться. На продуктовые карточки она плюет и все-таки от голода не умирает. Только вы пришли напрасно! Дома ее нет! И я просил бы меня из-за нее не беспокоить.
– Послушайте, - вставляю я наконец слово, - предоставьте решать нам, беспокоить вас или нет. Лучше скажите, когда Итка Шеракова была дома последний раз?
– Да уже больше недели ее не видать, - неохотно ворчит Винерт.
– Мы за нее не в ответе. Она совершеннолетняя.
Его жена ставит лейку на подоконник и подходит ближе.
– Она что-нибудь натворила?
Вопрос
– А вам известно, где она была всю эту неделю?
Винерт насмешливо хмыкает. А его жена говорит:
– А что нам делать? Она ведь нас не слушает. Порой по месяцу не показывается дома. Завела себе хахаля.
Явно между Иткой Шераковой и этой супружеской парой не было согласия.
– Пошла на содержание, - с ненавистью продолжает Винерт.
– Дома ей, видите ли, не нравится. Вот и сбежала от нас уже лет в пятнадцать. То у подруги ночевала, то еще где. Уже тогда у нее что-то было с братом той подруги. Я…
– Постой, - чуть ли не отталкивая его, энергично прерывает жена. Она смотрит мне прямо в глаза, готовая всеми способами защищать себя и мужа.
– Раз она не дома, значит, с тем типом. А если нет, тогда уж и не знаю где. Выписываться от нас она не желает.
– А выбросить ее на улицу мы не можем, - добавляет Винерт.
И снова под взглядом жены замолкает. С серьезностью, свойственной действительно сильным натурам, она опять спрашивает:
– Скажите, что-нибудь случилось?
– Да говорю я.
– Вашей дочери больше нет в живых.
Я знал, что Винертова перенесет это спокойно. Она чуть меняется в лице - только слегка сдвигает брови. Но тут же овладевает собой и, крепко сжимая спинку стула, садится. Правда, садится с трудом, словно на несколько секунд куда-то девалась ее энергия, но уже видно, что это известие не сломит ее.
Винерт всплескивает руками и кричит:
– Что, что такое? Она умерла?
Я не обращаю на него внимания.
– Пани Винертова, - говорю я, - ее убили. Мы подозреваем в этом ее любовника. Но его до сих пор не удалось задержать и нам не известно, кто он. Вы не могли бы хоть что-то сказать о нем?
Винертова молчит. Ее муж начинает в волнении бегать по комнате.
– Разве Итка нам что-нибудь рассказывала? Мы об этом и сами не имеем никакого представления. Что посеешь, то и пожнешь. Я всегда говорил, что это темная личность!
– Замолчи!
Винерт мгновенно замолкает. Его жена приказывает ему, словно послушному псу.
– Я считала, - говорит она, глядя мне прямо в глаза, - что ей неплохо живется.
– Жаль, - отвечаю я, - что вы так мало ею интересовались. Винертова кладет руки на стол и медленно сжимает их в кулаки. Но продолжает говорить спокойно, даже холодно.
– Знаете… это судьба. Я тут ни при чем. Мой первый муж был человек бесхарактерный, слабый… А потому делал вид, что ищет какой-то смысл в жизни. Это свойственно слабым людям. Но все это просто увертки, обман и эгоизм. И я имела право с ним развестись. Итка любила его больше меня, но суд отдал ее мне. А я была молода, мне хотелось жить. Итка считала отца жертвой, а меня черствой эгоисткой. Но эгоисткой-то была она. Как большинство детей. Я защищала свой дом, свою семью и не собиралась из-за дочери похоронить себя. Пять лет назад умер ее отец. Мы с мужем живем неплохо, и Итка это видела.
– Винертова произносит последнюю фразу с вызовом.
– Но она с первой минуты возненавидела своего отчима, хоть он и старался быть ей
– Но она нам за все отплатила, - прерывает жену Винерт.
– Она ходила, задрав нос. Я недавно сказал ей, чтобы она лучше переезжала к тому типу, пока я ее не выкинул отсюда, но она меня оборвала, никуда, мол, она сейчас переезжать не собирается.
– Перестань!
Винерт смолкает, словно внезапно онемев, а Винертова холодно продолжает:
– Она заявила, что уйдет, только не сейчас. У нее был какой-то план. Думаю, это было связано с тем человеком. В чем-то они не поладили. В последнее время ее что-то беспокоило. Мы так и не знаем, кто он. Она никогда не называла его имени.
Винертова встает.
– Пойдемте со мной!
Я молча иду за Винертовой. Она ведет меня через супружескую спальню в небольшую комнату.
– Вот здесь она жила.
Винерт, нахмурившись, следует за нами. Участковый замыкает шествие.
Комната больше похожа на детскую, чем на жилище молодой девушки. На стене в рамке фотография улыбающегося мужчины. Нетрудно угадать, что это отец Итки.
Винертова выдвигает ящик туалетного столика.
– Итка не знает, что у меня второй ключ, - говорит она и вынимает из ящика небольшую коробочку.
– Все это лежит здесь уже месяца три. Должно быть, подарочек приготовила для своего кавалера. Ему уж давно пора его получить.
– Вы хотите сказать, что они поссорились?
– Да, - без колебаний говорит Винертова.
Может, это и не так. Но с другой стороны, она - мать, и уж кому, как не ей, почувствовать перемену в настроении своей дочери… Я открываю коробочку. В ней на черном бархате покоится золотая зажигалка. С обеих сторон на блестящей поверхности выбита монограмма - Г. Ф.
Зажигалка явно дорогая. Швейцарского производства. Разумеется, контрабандный товар. Монограмму наверняка сделали позже, уже у нас. Несомненно, это подарок мужчине, чьи инициалы - Г. Ф. Человек этот курит дорогие сигареты, как мы установили во взорванной квартире Романа Галика. Теперь к тем сведениям, которые у нас о нем уже имеются, прибавилась эта монограмма.
– Я следила за ней не из простого любопытства, - оправдывается Винертова, - все же это моя дочь.
– Что еще вам известно, пани Винертова?
Женщина молчит, плотно сжав губы.
– Да говори же!
– понукает ее Винерт.
– Тебе все равно могут не выплатить, хоть ты и единственная законная наследница.
Винертова бросает грозный взгляд на мужа. Подойдя к фотографии Иткиного отца, она снимает ее со стены и кладет на постель лицом вниз. С обратной стороны фотографии приклеен бумажный карманчик. В него всунуты три сберегательные книжки на разные фамилии и на поручителя, несомненно, фамилии все вымышленные. Общий вклад, разложенный приблизительно на равные части и сделанный года полтора назад, равняется четыремстам семидесяти тысячам крон.