Операция "C-L"
Шрифт:
Благодаря этим настойчивым розыскам было доказано лишь одно: девушку застрелили тогда, когда поезд уже прошел 286-й километр, а не раньше.
Довольно скудные результаты примененной на практике теории о психологическом барьере сознания нисколько не обескуражили Карличека.
– Еще не все сообщения получены, - заметил он, - возможно обнаружатся какие-нибудь новые факты.
– Было бы очень кстати, - сказал я.
Потом я спросил его, вернул ли он сережки в магазин. Он ответил, что пока нет.
– Так верните их, эти сережки нам
Разумеется, надо было попытаться установить личность владельца купюры, а банковский служащий поступил неразумно, подняв тревогу. Будинский, правда, потом его оправдывал, дескать, банк не имеет права принимать неплатежеспособные деньги. А нас это заставило в свою очередь действовать в открытую в ювелирном магазине.
Все эти обстоятельства только усиливали мое желание как можно скорее встретиться с Ярославом Ленком. В больнице мне пообещали, что это произойдет через неделю. Но вместе с тем сказали, что при первой беседе я могу задавать лишь такие вопросы, на которые пациент сможет отвечать без волнения и без большого душевного напряжения. Невесте разрешили его посетить не раньше чем месяца через полтора.
Если Ленк стал жертвой преступления, то совершенно невероятно, чтобы он не заметил какой-либо подозрительной мелочи.
И мой доклад министерству финансов, естественно, вызвал тревогу и беспокойство, когда я написал, что вразрез с нашей прежней версией серия «C-L» не была уничтожена полностью.
Наш сотрудник Трепинский, проделавший геркулесову работу по опросу пассажиров поезда № 2316, почти закончил ее.
Прежде всего он подчеркнул, что все попытки сохранить в тайне пребывание Ярослава Ленка в больнице - курам на смех (хотя сам при этом даже не улыбнулся). В местной больнице, куда доставили Ленка с железной дороги и откуда потом отправили самолетом в Прагу, народу было тьма-тьмущая. Все выспрашивали подробности о почтовом вагоне. Приказ о неразглашении сведений о взрыве пришел позже, да к тому же не был доведен до сведения всех, кому нужно было это знать.
Трепинский привел ко мне сотрудника своей группы, и тот сообщил мне интересные подробности.
– Я побывал у двух пожилых женщин, переживших это железнодорожное происшествие. Филиппина Грахова, вдова судьи, и Йозефа Небушилова, врач. Они стали расспрашивать меня о военном из почтового вагона и попросили разрешить им с помощью пражского бюро услуг отправить ему цветы. Им хорошо известно, где он, от знакомых, работающих в местной больнице. Обе женщины весьма чувствительные, я бы даже сказал, сентиментальные особы и поэтому проявили такой интерес к судьбе старшего лейтенанта Ленка. Но эту заинтересованность в судьбе Ленка подогрел в них недавно какой-то незнакомый, но довольно бойкий тип, пожелавший купить у старушек попугая.
– Попугая?
– Да, попугая, - подтвердил сотрудник, -
Мне бы даже и во сне не приснилось, что к нашему делу еще приплетут и попугая.
– Оказывается, он разыскивал попугая по всему городку, но безуспешно. Заведя разговор о попугае, он потом свернул на железнодорожную катастрофу и под конец даже объявил себя двоюродным братом раненого старшего лейтенанта. Вероятно, от этих женщин и еще некоторых других лиц он узнал, где находится старший лейтенант Ленк, делая вид, что ему об этом хорошо известно. Он напридумывал всякую ерунду о своем родстве со старшим лейтенантом Ленком. Мысль послать цветы тоже исходила от него.
– И они решили послать эти цветы?
– спросил я.
– И даже послали их, - ответил сотрудник.
– Как же они это сделали?
– Обратились к пражской фирме и переслали деньги.
– А тот человек принимал в этом участие?
– Нет, он исчез. А куда, я так и не мог установить.
– Известно вам еще что-нибудь?
– Пока это все.
Цветы в больницу еще не дошли. Но в садовом хозяйстве заказ был получен. К цветам прилагалась записка с точным адресом больницы и следующим текстом: «Героическому защитнику народного имущества от Филиппины Граховой и Йозефы Небушиловой».
Записку принес сам Карличек. Она была написана дрожащей рукой темно-фиолетовыми чернилами, старательным, четким почерком.
– Если мы установим, - сказал Карличек, - что записку и вправду писали эти две старушенции и никто другой не участвовал в передаче цветов, у нас будет отличный случай поломать над всем этим голову. Могу взять это дело на себя, - предложил он.
– Речь ведь идет о применении на практике теории психологического барьера в сознании, поэтому я чувствую особую ответственность.
Посоветовавшись со мной, он отправил Ястреба к этим двум вдовам, а сам решил незаметно проследить судьбу букета. Букет, составленный из оранжерейных роз, довольно дорогих в осеннее время, был сравнительно небольшим.
Ничего подозрительного вроде бы не произошло. Розы пропутешествовали в больницу и украсили приемный покой, так как в палату к больному их не поставили.
Записку с темно-фиолетовым текстом я сохранил у себя, и поступки человека, разыскивающего попугая, по-прежнему оставались для нас загадкой.
Ленк так ни о чем и не узнал; он чувствовал себя лучше, спрашивал о своей невесте и получал успокоительный ответ, что скоро ее увидит.
Шло время. Розы увяли, а Карличек все еще не обнаружил в окружении Гелены Дворской никого подозрительного.
Дня через три после того, как цветочное подношение выбросили на помойку, мне позвонил главный врач.
– Кажется, конец близок,- угрюмо проворчал он в трубку.- У пациента осложнение. Воспаление легких. При истощенном организме это почти смертельно, и мы опасаемся самого худшего.