Операция "C-L"
Шрифт:
Мне пришлось сделать умное лицо.
– Вы хотите об этом рассказать?
– Должен, - сказал он и, опустив голову на высокие подушки, устремил взгляд в потолок. На лоб его набежали тревожные морщинки.
И я услышал от него следующее.
Однажды вечером к нему явилась убиравшая его квартиру привратница, к которой он испытывал большую благодарность, и, упав на колени, призналась, что в порыве отчаяния она без его ведома сняла с его книжки сорок тысяч крон. Этой суммы не хватало ее сыну, работавшему кассиром. Он, по ее словам, при выплате пенсий каким-то образом просчитался. Произошло это как раз перед ревизией,
Ленк рассердился, но, когда перед ним со слезами на глазах, скрестив умоляюще руки, застыли в скорбной позе все трое - отец, мать и сын, - он не выдержал и разрешил считать снятые с книжки сорок тысяч просто долгом.
– Очевидно, трехтысячный вклад от первого июля - первый их взнос, - сказал Ленк, - но мне не нравится способ, каким это сделано. Я готов признать, что у них были добрые намерения, но, так как сейчас я сам не могу с ними поговорить, передайте этой женщине, что она поступила неправильно, и отберите у нее ключи от моей квартиры.
– Конечно, я могу это сделать, - ответил я, - но, откровенно говоря, ваше поведение в этом деле мне не слишком нравится.
Ленк со смущенным видом разглядывал что-то на одеяле.
– Вы знаете, как много сделала эта женщина для моей матери, - сказал он наконец нерешительно.
– Но вы оказались на редкость чувствительным.
В этот день я злился на Ленка: ведь по его вине мы еще больше запутались в том лабиринте, из которого нам трудно было выбраться и без сберегательной книжки Ленка. Правильность операции с этими сорока тысячами расследовалась. И никто не мог нам толком объяснить, как случилось, что с одного счета сорок тысяч чудом исчезли, а на другом чудом появились.
Ленк начал опасаться, что его могут обвинить в соучастии. Он был виноват вдвойне. Как сотрудник органов безопасности, он обязан был сообщить об этом происшествии. Но тут как нарочно он получил приказ немедленно прибыть в двенадцать часов дня в Национальный банк. Хотя ему было приказано быть при оружии, он решил, что это связано с денежными махинациями сына привратницы. Вот почему он был так взволнован, когда пришел извиниться перед Геленой Дворской,
Явившись в банк, Ленк понял, что речь идет совсем о другом, и его сразу оставили плохие предчувствия, вернулось душевное спокойствие. Когда на его глазах пересчитывали тысячекронные купюры, он думал о своем, о том, как ему поступить в этой истории со сберкнижкой. Я спросил его:
– Об этом вы и думали в поезде?
– Конечно, - ответил он, - наше однообразное путешествие было словно нарочно создано для этого. И перед взрывом, глядя в окно, я обдумывал, что предпринять. И я хотел…
– Все это сейчас неважно, - прервал я его.
– Вы допускаете, что подобные мысли могли отвлечь ваше внимание?
– Что вы!
– отрицал он.
– Ведь моя задача была до смешного проста.
– А не могли бы вы, задумавшись, просто не заметить девушки на велосипеде?
– Едва ли. Я смотрел в окно и сразу бы…
– Ну ладно. Это мы уже обсудили.
История со сберегательной книжкой Ленка меня и в самом деле огорчала. Курьезная ситуация! В практике, правда, бывают случаи, когда интересы преступников перекрещиваются еще с чьими-то интересами и создают тем самым видимость неразрешимой загадки. А в нашем случае и без этой сберегательной книжки легко было свернуть на ложный
Я просил вызвать ко мне эту добрую пани привратницу, чтобы немного проучить ее.
– Как вы могли так поступить?
– строго выговаривал я ей.
– Вы, что, чересчур наивны? Надеюсь, вы не забыли, что старший лейтенант Ленк не слишком обрадовался, когда вы самовольно сняли с его книжки деньги, но эти положенные вами вновь три тысячи совсем вывели его из себя.
Она никак не могла понять, в чем ее вина. Только таращила глаза и, заикаясь, твердила, что они все работают не покладая рук, сэкономили еще четыре тысячи и она уже собиралась положить их на книжку Ленка.
– Да только посмейте!
– прикрикнул я на нее.
– Вы совершите еще одно преступление. Откройте свою собственную книжку и кладите на нее деньги. Вам даже будут идти проценты. Как могли ваш муж и сын позволить вам взламывать стол в чужой квартире?
– Они об этом ничего не знали. Ведь бывала там только я. А пана Ленка никогда дома нет.
Я приказал допросить по всей форме привратницу, ее мужа и сына и всем троим подписать официальное заявление, что в установленный срок они полностью выплатят Ленку все деньги. Сына привратницы наказали - понизили в должности.
Когда я вновь посетил Ленка, я показал ему это заявление. Со сроком окончательного погашения долга он согласился без слов. К этому времени он успел переговорить с Геленой, которая упрекала его только в одном: почему он сразу не доверился ей. Тут я был с ней полностью согласен. Распутав этот ложный след, я кое-что выиграл. Подозрения против Ярослава Ленка отпали. Я все больше понимал, что он человек, скорее, мягкий. И хотя он доказал, что к врагам может быть беспощаден, все же в характере его не было достаточной твердости и, уж конечно, жестокости. Вероятно, мальчишкой он не отрывал крылья бабочкам и лапки паукам, вот и теперь, фигурально выражаясь, он не оторвал пани привратнице голову за ее поступок.
Но если Ленк и занял в этом вопросе примирительную позицию, то надо надеяться, что в будущем Гелена Дворская будет удерживать его от подобных вещей.
Мы с Геленой Дворской посещали Ленка по очереди, так что скучать ему не приходилось. Я показал ему найденный в вагоне французский ключ, но это не вызвало у него никаких ассоциаций. В протоколе было записано следующее:
«Разводной ключ, который мне показали, мне неизвестен. Прежде я его не видел. В почтовом вагоне, насколько мне известно, его не было. У трех моих спутников я этого ключа не видел».
Тут я ему верил. Когда я сказал, для чего, собственно, служил французский ключ, он стал подозревать Шрамека, но и то не с полной уверенностью.
Внезапно появилось новое доказательство правдивости его показаний.
Мы продолжали разговаривать, когда в палату вошел сотрудник, наблюдавший в приемном покое, не справляется ли кто о здоровье Ленка. Он держал в руках небольшой сверток.
– Передача для старшего лейтенанта, - сказал он.
Он знал о моем присутствии и принес сверток прямо мне. Небольшая, хорошо упакованная коробка, на ощупь довольно твердая, весом около килограмма. Адрес написан неуверенной рукой ярко-фиолетовыми чернилами, напомнившими мне записку, приложенную к букету. И действительно, на свертке стояли имена, подчеркнутые карандашом почтового служащего: Филиппина Грахова и Йозефа Небушилова.