Опаленная колыбель
Шрифт:
Обрадовался Дымок – но тут же сник.
– Не хочется оставлять Линского здесь… – глаза отводит.
Блин… и откуда он, интересно, этого нахватался? Бюрократы нашего сектора чего только не делали, чтоб особо жалостливых сирот в Ангарске не вырастало! Неужели это я братишку испортил?…
– Жалко его здесь бросать, – Дымок бормочет, глаз не поднимая. – Вдруг еще пригодится?
Я аж воздухом поперхнулся. Ничего себе переход! Ни фига себе, какое чудовище я вырастил! Или он прикалывается?
Но в любом случае марку держать
– Это другой разговор, Дымочек, – говорю на всякий случай.
А потом глянул на Линского – и закачался.
Он же, сволочь, все выборы трубил, что не то, что травкой не балуется – ни капли спиртного за всю жизнь не выпил! А тут за полчаса так нажрался, что еле на стуле сидит! Видно, всю предвыборную компанию кое-как держался, чтобы журналисты из «Вектора» не прознали. А тут дорвался наконец…
Но хоть он и сволочь, а все же наша сволочь. Родная сволочь, ангарская. А тут его мигом обломают и в рабом сделают. Действительно жалко его здесь бросать. Жалко, но…
Но нам-то с Дымком что делать? С ним за компанию оставаться?
– Нет, Дымок, – говорю. – Кончай сопли жевать! Во-первых, он тебе не папаша. А во-вторых, ты глянь, в каком он виде! С ним мы точно не прорвемся.
Говорю, а сам себя последним подлецом чувствую. Вроде и правильно все говорю. Но как-то это… Дымок, видно, тоже между логикой и этой, как ее… этикой выбирает.
Задумался братишка.
– Есть выход, Серж, – наконец говорит неуверенно. – Только…
– Что – только? – говорю.
А сам Дымка внимательнее разглядываю. Мне его самодеятельность и так уже дорого встала! Хорошие у братишки идеи, конечно. Но к каждой идее такое «только» прилагается – что мама не горюй! Я из-за этих «только» уже родного города лишился, руку об робота разбил и в компанию к рабовладельцам вляпался! Все, хватит с меня его «только»!
– Только мне нужны антидоты от алкоголя и этой гадости, которую они курят, – Дымок говорит.
Сказал – и сразу к столу, где Линский с Шутемковым болтают. Не собирается Дымок больше со мной советоваться, все по-своему решил сделать, стервец малолетний… Сообразил я это – да поздно уже. Раньше надо было его по рукам бить.
А может, еще в Ангарске надо было пороть чаще… Да только теперь-то что? Если сейчас Дымка от стола силой оттащить, Шутемков быстро заподозрит, что дело нечисто.
Ладно, умник доморощенный! Потом я с тобой разделаюсь…
Иду я в квартирку, где док мне руку собирал. Док как меня увидел – белее монитора на тринадцати тысячах стал.
– Что-то… не так?… с рукой?… – от испуга еле слова выговаривает.
– Да нет, док, все нормально, – я говорю. – Вот, спасибо пришел сказать.
Я думал, ему приятно будет. А он – в угол забился, и смотрит на меня оттуда испуганно, словно я его бить пришел. Потом как хлопнет себя по лбу!
– Ох, простите! – говорит устало. – Простите старика, я же здесь уже два года, от нормального общения отвык, а вы-то новенькие здесь…
Улыбается он. И не заискивающе, как раньше – а от души. Лицо хоть и усталое, а словно помолодело. Морщины будто разгладились, глаза словно изнутри озарились.
Смотрю я на него – и как-то странно мне. Словно виноват я перед ним. Мы-то с Дымком сбежим отсюда, тьфу-тьфу, а он здесь так и останется.
А тут я еще вспомнил, как Шутемков его пугал, что роботам отдаст… Тогда-то я этого не понял. Зато сейчас, после боя с дикими роботами, по полной программе прочувствовал это самопожертвование с гарантией…
Линский – черт с ним, в конце концов. Обычный политикан. Может, чуть-чуть честнее прочих – ну так чуть-чуть не в счет. Если кого мне и жалко по-настоящему – так этого дока. А в Империи таких, поди, еще многие тысячи…
Но сейчас-то я все равно ничем ему помочь не могу. А увеличивать эти тысячи еще на парочку – не за наш с Дымком счет, будьте добры!
– Док, я вам правда очень благодарен, – говорю смущенно. – Заодно уж, если не трудно, не дадите чего-нибудь от травки и алкоголя?
Выдает он мне две пластинки таблеток, иду я обратно в ресторан. Дымок меня заметил, мой настрой отсканировал – и сразу начал, что задумал.
Крутился он, крутился возле стола, где Линский с генералом расселись. Потом пристраивается рядом с Линским, и давай его за руку теребить.
– Папочка! Папочка! – канючит, словно маменькин сынок. – А когда мы к императору полетим?
А Линский уже до того обкуренный, что ни фига не соображает. В таком состоянии, что не то, что Дымку подыграть не может – вообще слова с трудом понимает.
– А мы, сын… очек… – еле по слогам выговаривает, придурочно хихикая, – мы что, к имп… ратру… собирались?
– Собирались! – Дымок говорит обиженно. – Ты мне обещал!
– Ну, надо так надо, – Линский пожимает плечами.
А сам все хихикает и за новой сигареткой тянется. После предвыборного воздержания никак остановиться не может.
Но тут Шутемков влезает.
– Эй, Димон! – говорит. Генерал тоже обкуренный, и слова не лучше нашего «папаши» выговаривает – но что-то еще соображает. – А как же наш уговор? Сначала флаером давай махнемся! Что ты за него хочешь?
Опаньки…
Что теперь? Попал Дымок со своей пачкой сигарет, как тогда с новым компьютером!
Но Дымок удар держит, не теряется. Делает он большие глаза – и давай ресницами хлопать, оскорбленную невинность из себя строя:
– Так мы же, когда будем возвращаться в Ангарск, к вам еще раз залетим, специально чтобы поменяться!
Тут уже и Линский что-то смекнул, стал Дымку подыгрывать.
– Герман, ну ты даешь! – говорит. Это они с генералом уже не то, что на брудершафт выпили, вообще до кровного братства докурились. – Мы же, мать-перемать, не можем к императору как последние бомжи явиться! Сам понимаешь! Президент я али нет?