Он меня ненавидит
Шрифт:
Ее нижняя губа дрожит.
– Меня спас мальчик. Он был выше, старше, да и телосложение у него было получше. Он напугал других мальчиков, просто появившись там. Он напугал их и избил до полусмерти посреди детской площадки. Он сидел со мной, когда я читала, немного позади, чтобы не мешать мне. В основном он молчал, но он защищал меня, он позволил мне снова улыбаться, быть самой собой и на мгновение забыть о том, что я потеряла маму. Но он не знал, что я девочка, потому что я не могла предать обещание, которое дала маме. Как бы сильно я ни хотела открыться ему, я не могла. – Она сглатывает. –
Все время, пока она говорит, я неподвижен, я удивлён, что вообще могу ровно дышать.
Джозеф - мой маленький Лепесток.
Мой маленький Лепесток - это Джозеф.
Тот маленький слабый мальчик, в котором не было ни капли борьбы, которого я хотел защитить, потому что его собирались съесть волки, - это та самая женщина, сидящая передо мной.
Серые глаза.
У него были самые огромные, самые завораживающие серые глаза, которые я когда-либо видел. Почему я думал, что они голубые или зеленые? Когда он впервые посмотрел на меня со слезами на глазах, думая, что я ударил его, как других хулиганов, я почувствовал связь, предчувствие, то же самое я чувствовал по отношению к моему маленькому Лепесточку в тот день на парковке у больницы. Ее улыбка казалась мне неправильной. Джозеф раньше улыбался не так; его улыбки были беззаботными, свободными и заразительными.
Я мог бы держать его рядом только из-за этой улыбки.
Потом система лишила его этой улыбки, этой мягкой невинности.
А теперь он здесь. Или она... или еще что.
Сара была той, кто прятал ее в школе, заботясь о том, чтобы защитить ее личность как мальчика. Должно быть, она знала, что теперь она девочка, но никогда не произнесла ни слова об этом ни Косте, ни мне, чтобы не вводить нас в заблуждение.
Мы искали мужчину, но она все это время была женщиной.
Джозеф Коста - это Джорджина Коста.
Она переплетает руки на коленях и смотрит на меня сквозь ресницы.
– Скажи что-нибудь.
Что я должен сказать? Я должен убить тебя? Либо твоя жизнь, либо моя?
Или, может быть, я должен сказать ей, что ее мама не исчезла, и что ее отец не просто тот, кто скрывал ее. Может, мне стоит сказать ей, что она наследница Коста, а ее дядя охотится за ее жизнью?
– Как ты узнала, что это я? – спрашиваю я.
Маленькая улыбка приподнимает ее губы, и я на секунду попадаю в ловушку, я пойман на крючок, леску и грузило. Я думаю только о том, чтобы притянуть ее к себе и поглотить эту улыбку, пировать на ней, поймать ее в клетку и оставить на хранение.
– Твои глаза, - говорит она просто.
– Мои глаза?
– Возможно, я многое забыла из-за того, каким странным было мое детство, но я никогда не забывала твои глаза, их ледяной цвет и злобный взгляд. Я никогда не забывала мальчика, который сидел рядом со мной, когда я читала, и позволял мне собирать маргаритки, прежде чем сказать мне, что я не должна быть девочкой. – Она смеется, звук мягкий и легкий. – Я хотела сказать тебе, что была, но боялась, что ты возненавидишь меня, как других, а я не могла себе этого позволить.
– Я бы не возненавидел тебя. – Я не знаю, почему я говорю эти слова, но я просто говорю. Это правда, и она так легко проскальзывает между моих губ, что это
Я бы не ненавидел Джозефа, будь он мальчиком или девочкой. В то время он был единственным светлым существом в моей мрачной жизни.
Мое детство было горьким и злым. У меня было так много энергии, что мне приходилось выплескивать ее в драках и в душе. И вообще драками.
После приезда Джозефа я стал лучше себя контролировать. Он постепенно заполнял эту бездонную черную дыру.
Пока не заполнил.
Пока не ушел.
Мой маленький Лепесточек придвигается ближе, как будто расстояние между нами - это бремя. Ее колени касаются моего бедра.
– Ты действительно не стал бы?
– Нет, ты бы в любом случае раздражала.
– Эй! _ Она ударяет своим маленьким кулачком по моему плечу. – Ты был одним из моих самых счастливых воспоминаний, не разрушай его.
– Самые счастливые воспоминания, да?
– Да, тогда ты был человеком номер один в моей жизни.
Что-то сжимается в моей груди. Я не знаю, что это, но это так. Я не знал, что мне нужно, чтобы она сказала эти слова, пока она действительно не сказала.
– Как насчет твоего отца? – Я притворяюсь безразличным. – Он никогда не приезжал?
Она медленно качает головой.
– Я думаю, он умер вместе с мамой. Я никогда не видела его после того, как ее не стало.
Это не так. Он ищет тебя.
– И ты смирилась с тем, что никогда его не увидишь? – спрашиваю я.
– Я научилась смиряться со многими вещами еще в детстве. Когда ты сирота и зависишь от приемной семьи, ты не можешь быть разборчивым или трудным. Не должно быть еды или телепередач, которые тебе не нравятся. Я страстно ненавижу фасоль, но одна из приемных семей, в которой я жила, обожала ее, и мне приходилось с улыбкой запихивать ее себе в глотку. Если я этого не делала, если я начинала собирать проблемы из-за дурацкой еды, меня отправляли обратно. Я ненавидела, когда меня отправляли обратно, я чувствовала себя как ненужный мусор.
Ее голос срывается на последнем слове.
Ее глаза наполняются слезами, но она делает глубокий вдох и обмахивает лицо веером, чтобы избавиться от них.
Я делаю то, чего никогда раньше не делал с другими людьми.
Обхватив ее за плечи, я притягиваю ее к себе. Я никогда не чувствовал необходимости утешать кого-либо, но выражение ее лица, то, как она сморщила нос, пытаясь заглушить боль, заставляет меня согласиться.
В тот момент, когда я обнимаю ее, мой маленький Лепесточек проигрывает битву. Из ее горла вырывается вздох, который вскоре переходит в тихий всхлип.
Ее ногти впиваются в мою грудь, а губы дрожат от необходимости скрыть свои эмоции.
– Ну, теперь тебе не придется есть бобы, - шучу я.
Она слегка улыбается.
– Я и не ем.
– Так вот почему у тебя привередливые кошки?
– Эй! Не надо оскорблять моих кошек.
– Да, да.
– Как это было для тебя?
– спрашивает она после минутного молчания и затихания рыданий.
– Как что?
– Приемная система.
– Мне нравилось, когда меня отправляли обратно. Это означало, что я отлично справляюсь со своей работой, выводя людей из себя.