Оле Бинкоп
Шрифт:
С этого и начинается разговор между почти новым учителем из Блюменау и совсем новой птичницей из кооператива «Цветущее поле».
Кто-то рывком открывает дверь правления. Бухгалтер Бойхлер принимает вид крайне занятого человека и внимательно рассматривает какие-то бумаги в скоросшивателе. Его отвлекает пыхтение почтальона Крампе.
— Телеграмма. Срочная…
Покоя нет от этих телеграмм!
Для сосудистого больного всякая телеграмма — сущий ад! Изволите видеть, некая Мертке Маттуш сообщает, что направляется в их кооператив
Примерно через четверть часа в дверь протискивается учитель Зигель с двумя чемоданами. Он запыхался, потому что привез на велосипеде чемодан Мертке. Впрочем, большого выигрыша во времени у него не получилось. На вокзале он долго проискал зажим для брюк, а зажим лежал в книге о семи чудесах света, в разделе «Самостоятельная жизнь вещей».
Для Бойхлера учитель всего лишь получеловек. Ухитрился, видите ли, застраховаться, прежде чем приехал в Блюменау.
— Ну куда ты прешь? Что у меня здесь, постоялый двор, что ли?
— Тс-с-с! — предостерегает Зигель. Может быть, новая птичница уже за дверью, — Ох, какая девушка! Сила!
Бойхлер не считает Зигеля знатоком по женской части. На лице у него мелькает подобие усмешки, а подбородок делится пополам. Он вспоминает про неполученную премию за страхование и, послюнив большой и указательный пальцы, наводит складку на брюках. Он поправляет манишку с пришитым к ней галстуком — свое, так сказать, удостоверение личности. Как-никак в молодости он был фельдфебелем.
Мампе Горемыка разносит весть: в курятник заявилась новая птичница с косичками. За это сообщение ему кое-где перепадает стаканчик-другой, что сейчас очень даже кстати, так как опять ударили заморозки.
Под вечер Мампе Горемыка добрел со своей вестью до Дюрровой лачуги. Там он стоит и нюхает воздух, как барсук. С Эммой Дюрр, рабочей совестью кооператива, каши не сваришь. Но, по счастью, Эмма Дюрр, этот полицейский в юбке, куда-то отлучилась. Путь Мампе Горемыке открыт. Наглядное подтверждение получают слова Тимпе:
— Шеф-то нынче уток изучает. Видно, коровы — не его ума дело.
Оле сидит за грудой книг и что-то строчит. Мампе расписывает ему новую птичницу:
— Чистенькая, вылизанная, как дама из районного отдела культуры, которая к нам приезжала.
Председатель даже глаз не поднимает. Мысленно он не здесь.
Мампе продолжает:
— А ресницы — как в кино! — Осмелев, он приближается к книжному заграждению, за ним мерцает что-то зеленое; бутылка мятной настойки. Мампе идет на приступ: — Глаза у нее что твои кинжалы. Дай бог, чтоб никого не убило и не поранило.
Наконец Оле поднимает голову:
— Ты чего?
— Я рассказываю про птичницу. А для умственной работы тоже надо пить мятную настойку?
Оле наливает ему в свою кофейную чашку.
— Выпил
Члены кооператива каждый по-своему встречают Мертке. Свинарка Хульда Трампель — такими словами:
— Хороши у тебя туфельки, наши или западные? Когда идет дождь, у нас здесь грязища… Ну ладно, добро пожаловать.
Эмма Дюрр, в порядке исключения, настроена некритически. Возможно, она думает об Эмме Второй, которая сейчас в учении у садовника.
— Милости просим к нам в Блюменау. Товарищ, если мужики начнут тебе надоедать, скажи только мне…
Мертке краснеет. Она еще не в партии.
Вильм Хольтен не знает, как говорить с незнакомыми девушками.
— Добро пожаловать, — мямлит он, — хорошо, что вы ни капельки не помолвлены. А меня зовут Вильм, с вашего разрешения, спасибо, здравствуйте.
Карл Крюгер, партийный секретарь, желает проверить новую птичницу.
— А что идет после девятисот девяноста девяти тысяч девятисот девяноста девяти?
Мертке, удивленная, но без запинки:
— Миллион.
— Вот, вот, это наши перспективы: пять тысяч кур — миллион яиц. Кстати, у тебя красивые глаза. Жаль, что я уже старик и не горазд обращаться с девушками.
У председателя забот полон рот. О новой птичнице ему пока некогда думать. Он рыщет вокруг Коровьего озера, спотыкаясь по камышовой стерне, что-то измеряет, записывает в блокнот какие-то цифры — словом, вовсю использует последние дни зимней передышки. Со дня на день прозвучит клич: «Пахота! Весенняя пахота!» Инструкторы из Майберга, опасаясь, как бы крестьяне не прозевали весну, нахлынут в таком количестве, что одна машина будет сидеть на хвосте у другой.
Бухгалтер Бойхлер подъезжает на своем велосипеде-развалюхе. Он запыхался, и живот у него колышется.
— Ох уж эти телеграммы! Три тысячи цыплят на железнодорожной станции!
Оле несется в Обердорф. Мотоцикл ревет и грохочет. На багажнике сидит Мертке. Тропинка вьется по лесу, петляет среди ям, луж, затянутых льдом, валунов и пней. Мертке трудно усидеть. Она цепляется за зеленую куртку Оле.
Ничего, пусть поволнуется, думает тот. Блюменау — это вам не конфетка.
А на вокзале уже некогда расспрашивать друг друга о самочувствии. Надо вскрыть картонные коробки — все ли живы? Мертке открывает первую.
— Боже мой!
— Все подохли?
— Нет, прелесть-то какая!
— Сколько вам лет, собственно говоря?
— Скоро двадцать… двадцать один… двадцать два… нет, что-то я сбилась.
Последнюю коробку они проверяют совместно. При этом Оле глядит в накладную и вместо цыпленка хватает руку — руку Мертке. Живую, теплую, мягкую. Оле смущен.
— Ах да, будем знакомы. Желаю успеха. А я — Оле Бинкоп, так меня все зовут.
Мертке поселилась у Нитнагелей. Лучше и не придумаешь! Под крылом у матушки Нитнагель она чувствует себя как дома. Нитнагели получили дочь взамен сына, который погиб на большой войне. Их старые сердца отогреваются подле Мертке.