Оле Бинкоп
Шрифт:
— Мертке, прости, я оставила тебя одну.
На этот раз Роми не удается быстро достичь примирения с худенькой девочкой в стоптанных башмаках.
— Можешь целоваться с этим маменькиным сынком. Меня бы от него стошнило. Он жует резинку.
— Жевать резинку — это современно. — Тут Роми, должно быть, снова вспоминает про задачи по алгебре. Она и для Мертке раздобудет мальчика. Пусть только Мертке научится танцевать, перестанет молиться на красных и выйдет из Свободной молодежи. — Современному человеку не нужна религия.
Мертке оставляет Роми у пожарного крана.
Недозрелый
Проходит год. Еще полгода — и Мертке кончит школу. Учится она старательно, и мать ею довольна.
Однажды под вечер заявляется Роми.
— Могу я по-прежнему считать тебя своей подругой?
— Ты же говорила, что я молюсь на красных?
— Умоляю, прости! — Роми в отчаянии. Сын архитектора ее покинул.
— А он тебе что, до зарезу нужен?
До чего наивное дитя эта Мертке. Роми протягивает ей два письма. Одно — сыну архитектора, другое — отцу, лавочнику Куррату. А Роми, хочешь не хочешь, прыгнет в заброшенную шахту, и маслянистые воды сомкнутся над ее головой.
Мертке хохочет.
Роми утирает слезы тыльной стороной ладони — совсем не так, как принято у настоящих леди.
— Милая Мертке, с тобой никогда не случится ничего подобного, ты не из тех. Ты не проболтаешься. — Одним словом: у Роми будет ребенок, но она не желает быть покинутой матерью: — Мертке, спаси меня!
Мертке больше не смеется. Ребенок в классе, колыбелька на парте. Младенца ведь нужно кормить по часам. Но какой от нее ждут помощи — непонятно.
Роми бросается ей на шею:
— Ты мой единственный друг!
Мертке растрогана.
Они не идут на занятия. Уезжают в Берлин. Мертке не без опаски соглашается на эту незаконную поездку. Роми давно уже перестала быть ее подругой, но все равно она человек. Нельзя допустить, чтобы человек с горя наложил на себя руки. В таких случаях иногда приходится совершать и незаконные поступки.
Поездка не из веселых. Сомнения, тревоги одолевают их. Они почти не разговаривают, и каждая теребит свой носовой платок. Роми знает одного врача, свободного врача из свободного мира, и этот врач может сделать существующее несуществующим. В сумочке у Роми шуршат бумажки, выкраденные из кассы в отцовской лавке.
В Берлине при выходе с перрона их поджидает лавочник Куррат. Ну и ну!
Роми — вот пройдоха — сунула прощальное письмо под будильник на тумбочке, а будильник поставила так, чтобы ее папочка мог успеть на тот же поезд. Умна, ничего не скажешь. В письме между прочим стояло: «…виноват ты, папа, это тебе во что бы то ни стало понадобился гараж…»
Господин Куррат доволен, что случайно встретил в Берлине свою дочь с подругой.
— Какое удачное совпадение! — Он тут по торговым делам. И кто же попадается ему навстречу? Две беглянки, прогульщицы. Нет, вы подумайте, как здорово!
Господин Куррат полагает, что отеческое попечение будет совсем не лишним при знакомстве молодых девушек с большим миром. Благословен случай, давший господину Куррату возможность показать себя заботливым отцом.
Они проводят в Берлине два дня. Со школой все
Перед ними «Торговля мелкой живностью». Сотни только что вылупившихся цыплят. Роми зажимает уши.
— С ума сойдешь от этого писка.
А Мертке хочется забраться к цыплятам, кормить их и поить.
— Это икцентрично и глупо, — говорит Роми; она стала развязной, дерзкой, приободрилась и больше не думает прыгать в шахту.
Вечером они идут в варьете. К сожалению, стоящее варьете имеется только в восточном секторе.
— В этом деле русские сильней, — объясняет господин Куррат и подпускает немножко лояльности. — Что правда, то правда. Живи и жить давай другим.
После представления они сидят на Шиффбауэрдамм у «Ганимеда», пьют шампанское, едят устриц. Роми хочет потанцевать с отцом. Это шикарно — танцевать с пожилым господином и чтобы все тебя принимали за его любовницу.
— Детка, ты же видишь, что здесь не танцуют. — Господин Куррат разливает шампанское, сперва себе, потом девушкам. Роми свирепеет.
— Я вижу только, что ты никудышный кавалер.
Господин Куррат не замечает, что Роми наморщила свой носик пятачком. Он чокается с Мертке. Тостом скрепляет уговор. Было бы очень и очень желательно, чтобы никто не узнал, для чего Роми ездила в Берлин. Может ли господин Куррат положиться на скромность Мертке?
Злючка Роми не унимается.
— Учти, daddy, [77] я все равно не пошла бы с тобой танцевать. Таких галстуков на Западе не носят.
У лавочника Куррата нет времени прислушиваться к болтовне своей невоспитанной дочери. Ему надо развлечь и привлечь на свою сторону неулыбчивую Мертке. Слыхала ли Мертке о случаях воображаемой, так сказать, истерической беременности? Нет, Мертке о таких случаях не слыхала. Тут вдруг взрывается Роми:
— Ах, так я исто… истеричка! — Она визжит и рвет на себе волосы.
77
Папа (англ.).
К ним подбегает кельнер.
— Даме нехорошо?
Роми набрасывается на него:
— Не твое дело, лакей!
Кельнер приводит метрдотеля. Дальше все мелькает как в плохом фильме. За соседними столиками шепот.
Мертке срывает с вешалки пальто и давай бог ноги. Она успевает сесть на последний поезд.
Лавочник Куррат и его дочь не вернулись больше в горняцкий поселок.
Мертке кажется, что после Берлина она стала меньше ростом — до того ей стыдно. И глаза у нее распухли от слез. Мать неумолима, как архангел в день Страшного суда. Ей ненавистно все, что нарушает течение жизни. Мертке надо уйти из школы. Пусть наконец почувствует, где ее настоящее место, пусть пройдет школу жизни в угольной шахте. Мать желает, чтобы дочь жила при ней.