Октябрь
Шрифт:
…Наконец, этот обетованный день наступил, он запомнился Тимошу, всем рабочим людям так, словно каждый из них был там, в Смольном, на Дворцовой площади. Это было удивительное сознание общности, сознание предельной близости — вот, рядом, осязаемые петроградские улицы и заводы, первые отряды Красной гвардии…
Как часто случается, великие события отразились для Тимоша в малом, казалось бы незначительном, в том, что являлось неотъемлемой частью его жизни, судьбой близких людей.
Прибыв по зову гудка на завод, он увидел у ворот сурового
Рядом с Василием Савельевичем стоял шишельник Степан Степанович, тот самый нелюдимый, угрюмый Степан Степанович, который некогда защитил Тимоша от нападок механика: «Ты, ваше благородие, парня не трожь. Не крепостное право!».
Сейчас у ворот завода он спорил о чем-то с Лунем, поминутно повторяя «наш завод», и то, как произнес Степан Степанович «наш завод» поразило Тимоша, поразил преобразившийся облик некогда тихого, прижившегося к старым порядкам, человека.
Весь день потом не выходил из головы маленький, сутулый мастеровой, расправивший плечи.
Город, как в первые дни революции, наполнился говором, народ хлынул на улицы и площади; большие заводы и захудалые мастерские, паровозостроительный и шабалдасовский, железнодорожный узел и безвестные участки снаряжали и высылали свои отряды. Прославленные мастера, коренные пролетарии и вновь призванный на производство разноликий люд, поездники, жители окрестных деревень, чернорабочие, ремонтники и даже пара гимназистов с огромными револьверами на обвисших гимназических кушаках — великое множество людей, поднятых Октябрьской революцией!
Оклик Тараса Игнатовича заставил Тимоша очнуться. Его слова, по обыкновению, простые, но необычно взволнованные, запали в душу Тимоша:
— Я всегда думал об этом дне!
Тарас Игнатович окидывает взглядом заводскую площадь, запруженную множеством возбужденных людей, ласково щурится — так смотрят на восходящее солнце:
— Я знал: они все пойдут за нами!
Тимош не расспрашивает ни о чем, ему кажется, он угадывает мысли отца, научился понимать его с полуслова. Вся необъятная страна, ранее разбросанная и разобщенная, с миллионами обособленных судеб, всколыхнулась по призыву Ленина.
…В тот день небольшой отряд рабочих во главе с товарищем Павлом постучал в дверь старой власти:
— Комиссар Временного проживает?
Не дожидаясь ответа зашли.
Товарищ Павел для порядка посидел немного на стуле, закурил куцую трубочку, огляделся вокруг:
— Чемодан имеется? Добро. Тогда прошу укладываться и освобождать помещение.
Вернулись на завод с винтовками, поставили винтовки у станков; в цехе собирался народ, ждали Кудя и Ткача. Когда Тарас Игнатович пришел, Тимошу бросилось в глаза, что он подпоясан солдатским ремнем поверх старой
Они собрались у верстака старого Луня — Ткач, Кудь, Новиков, Павел толковали между собой, готовясь выступить перед народом.
Василия Савельевича нигде не было видно — это невольно заметили все, встревожились, словно недоставало главного, без чего трудно было представить себе цех — то и дело поглядывали на сиротливый верстак.
Вдруг в цеховых воротах во главе своих, учеников появился Лунь — кепка сдвинута на затылок, седой жестокий чуб так и сияет.
Василий Савельевич нес винтовку, держал ее в руках перед собой. Его команда, также вооруженная винтовками, неотступно следовала за ним.
— Вот, Семен Кузьмич, товарищ Кудь, — первым долгом приблизился Лунь к старому дружку, — свое слово сдержали: четыре оружейных слесаря, парни на подбор, И оружие получай — русскую трехлинейную ремонта нашего завода. И меня, товарищи, в отряд принимайте.
Тимош давно не виделся с Антоном — Коваль уезжал на село. Встретились они неожиданно в конце ноября в воскресенье на первом собрании Союза рабочей молодежи в клубе «Знание».
Была глубокая осень, но зал встречал по-весеннему, празднично звенели песни и возбужденные голоса; хоть денек выпал пасмурный, для Тимоша он остался навсегда солнечным от множества радостных лиц и от яркой россыпи красных платочков.
Восторженно приветствовали представителя партии, возбужденно гудел зал, расспрашивали о союзах в Петрограде, Киеве, Донбассе — они хотели знать, как живет молодежь в других городах, требовали единства всей молодежи России и Украины, всей страны.
Вдруг Тимош увидел Катю — в шинели, стройную, стремительную. Косынка была отброшена на плечи, открывала белую девичью шею, светлую русую голову.
Тимош тотчас принялся разыскивать Антона, обшарил глазами все углы, а потом увидел рядом с собой:
— Кого высматриваешь? — окликнул Коваль Тимоша.
— Да тебя ж, Ковальчик дорогой, — обрадовался другу Руденко.
— А ты откуда узнал, что я здесь?
— Да так, предполагал по некоторым приметам, — Руденко кинул взгляд на Катю — она с трудом пробиралась к друзьям.
— А, вот здорово, Катя! — притворно удивился Коваль. — Здравствуй, Катя. Хорошо, что ты пришла. Я хотел тебе сказать… — Антон строго взглянул на девушку, — что сейчас же после выборов будет разбираться очень важный вопрос.
Он был осведомлен о всех вопросах и делах Железнодорожного района, этот новый, цепкий и хозяйственный горожанин.
— Помнишь, — обратился Коваль к Тимошу, — Катюша говорила тебе о красивом доме на Северной горе. На перекрестке трех православных улиц: Церковной, Всехсвятской и Кладбищенской. Ну, вот, теперь надо решение принимать, чтобы по-настоящему, в революционном порядке. Надо открыть двери молодежи Железнодорожного района.
— А ты представитель Железнодорожного района?
— Да, мы с Катей от Железнодорожного.