Окопники
Шрифт:
— Сейчас здесь видел двоих из нашей роты…
— Если еще увидишь, пусть подойдут.
Стонали вокруг раненые. Ходили по лагерю два немецких офицера и несколько солдат. Кого-то искали. И уводили людей, они кричали последние слова… К Нестерову тоже подошли, толкнули его ногами. Пристально вглядывались в обожженное лицо. Пошли дальше.
Нестеров, казалось, задремал.
— Вы можете подняться? — услышал голос. — Пойдемте в медпункт.
Возле него стоит худой, с потемневшим лицом военфельдшер. Такой же пленный, тоже ничего не ел, а вот ходит, даже здесь
— Родной… — только проговорил Нестеров. Его подхватил фельдшер и повел в глубь лагеря, где стоял дощатый сарай. Над ним висел кусок белой тряпки с крестом, начерченным химическим карандашом.
В темном сарае лежат на земле раненые. Между ними ходит военврач второго ранга — две «шпалы» в петлицах. Усадил Нестерова на землю, похлопал себя по карманам:
— Никаких медикаментов… Подождите, есть немного марганца. — Развел его в крышке котелка. Смазал Нестерову руки и лицо. Стало сильнее печь, но потом боль ослабела. — Берегите голову от солнца, у вас контузия, — сказал врач и подал Нестерову свою пилотку.
— Не надо! Что вы…
Раненых в этом «медпункте» все больше. Шатаясь, Нестеров вышел отсюда и подумал: будем и здесь бороться, крепко держаться друг за друга, как в бою.
Потери Приморской армии были большие. Вечером 30 июня Военный совет Севастопольского оборонительного района получил разрешение на эвакуацию.
И той же ночью вице — адмирал Октябрьский, командующий Черноморским флотом, и еще более двухсот человек на самолетах вылетели в Краснодар. От причала тридцать пятой батареи на двух подводных лодках эвакуировались: командующий Приморской армией генерал Петров, начальник штаба армии Крылов и руководители севастопольских горкома партии и горсовета.
А в районе тридцать пятой батареи еще шла борьба с наступавшими со всех сторон фашистами. И все ждали эскадру, но она не пришла… Одни корабли были потоплены, а оставшихся в строю не послали в Севастополь: над морем полностью господствовала вражеская армия.
Ночью второго июля два тральщика подошли к Севастополю и приняли с берега триста семьдесят семь солдат. Ходили в Севастополь и подводные лодки. Но много ли они могли взять севастопольцев…
Там, в Севастополе, оставшиеся в живых, укрывались на берегу в скалах, ждали, что их спасут, эвакуируют…
Не дождавшись, — на досках, на разбитых лодках уплывали в море, куда дул ветер. Многие погибли, но около ста севастопольцев оказались в Турции… Остальным, многим раненым, обожженным — они взрывали батареи, боеприпасы в подземельях — им досталась очень тяжелая доля: плен…
Гитлеровцы конвоировали длинные колонны, шли раненые солдаты, матросы, женщины и дети, все, кто защищал Севастополь. А тех, кто падал, пристреливали… В одной из колонн шел Нестеров. Его поддерживал майор Глебов. Ему лет сорок, коренастый, одна рука замотана окровавленным бинтом.
— Наша задача — выжить, — говорил он Нестерову. — Победа фашистов временная. Начнут работать все заводы, эвакуированные на Урал и Сибирь, зашатается гитлеровская техника, попятятся фашисты. Придет наша Победа, в этом заслуга и севастопольцев…
— Ауф!
В Симферополе из разделили: одних — в тюрьму, других — в концлагерь, в бывшей городской больнице. Здесь, в каменных зданиях, от множества людей, невыносимо душно. Нестеров свалился во дворе на землю. Глебова не было с ним. И земляк его, из Армавира, где-то тоже затерялся. Жив ли он?
Нестеров оглядывался. По всему широкому двору лежали раненые, кто-то кричал, стараясь подняться. А многие уже лежали недвижные. Их выносили на носилках.
Часовые за колючей проволокой вдруг закричали:
— Ахтунг, ахтунг! — внимание!
Ворота лагеря распахнулись, в сопровождении нескольких офицеров вошел немецкий генерал. Остановился почти возле Нестерова. Смотрел на израненных севастопольцев. Может, это был сам Манштейн? Он взглянул на Нестерова — у того черное, обожженное лицо — и отвел взгляд, страшным показался этот лежащий на земле человек. Генерал что-то говорил начальнику концлагеря. Тот весь вытянулся, щелкнул каблуками и лающим голосом:
— Яволь, герр генераль!
Генерал со свой свитой ушел. Оказывается, он приказал: еще одним рядом колючей проволоки обнести весь концлагерь. Уже в воротах сказал часовым:
— Не забывайте, это опасные.
Если это был сам генерал Манштейн, то можно понять его опасение. Очень дорогой ценой досталась гитлеровской армии эта временная победа. За все дни обороны Севастополя фашисты потеряли триста тысяч убитыми и ранеными. Половина из них уничтожена за этот последний месяц.
Так что гитлеровский генерал не зря проявлял такую «заботу» о раненых, но в душе не побежденных севастопольцах. Фашисты будут немало иметь с ними хлопот.
В концлагере стал распространяться слух: всех отсюда увезут куда-то на Украину. Во дворе уже работала «медицинская комиссия». Если человек не поднимался, того в сторону. Остальных построили, сам начальник концлагеря прошел, спрашивая каждого: «Офицер?» Некоторые командиры не называли своего имени, а другие выходили из строя, чтобы видели рядовые и здесь своих командиров.
Нестеров тоже не скрывал, что он лейтенант: в петлицах у него виднелись по два квадрата.
И повели конвоиры всех на станцию. В тупике стоял состав из товарных вагонов, а впереди два «пульмана». В один загнали командиров и закрыли дверь на замок. Позже загремела дверь в соседнем «пульмане», кого-то загоняли туда. Уже сутки стояли на станции. Стонали раненые, кто-то в беспамятстве кричал: «Огонь! Бронебойными!..»
Только на третьи сутки тронулся состав. Прощай, Севастополь и Крым!.. Нестеров лежал в углу «пульмана» и все думал о случившемся…, В от где оказывается «пропавшие без вести». Да, никакой вести никогда не будет о нас… Сколько погибло советских людей в гитлеровских концлагерях…
Уснул Нестеров, виделись отец, мама… Будто в степи косили пшеницу. И сколько хочешь, ешь хлеба…
Загремели замки, дверь открылась.
— Раус! — закричал коротконогий унтер — офицер, похожий на того, что хотел застрелить Нестерова в Севастополе.