Окопники
Шрифт:
КРАСНОВ Николай Степанович
Родился 30 декабря 1924 года в Ульяновске. Участник Великой Отечественной войны: воевал на Ленинградском фронте пулеметчиком, при штурме Выборга 20 нюня 1944 года был тяжело ранен. За участие в боях имеет Орден Отечественной войны 1 степени, медаль «За отвагу», другие награды.
Литературным творчеством занимается со школьных лет, на фронте печатал стихи в «дивизионке». После войны учился в Литинституте, на Высших литературных курсах, работал в газете, на радио. В творческом становлении исключительную поддержку оказал Александр Трифонович Твардовский.
Николай Краснов — член Союза писателей с февраля 1949 года. С 1969 года живет в Краснодаре. Он — автор многих поэтических сборников, а также книг прозы: «Двое у реки Грань», «Мои великие люди», «Дорога в Дивное», «Утренний свет», «Дом у цветущего луга», «Кинь — Грусть», «Рус Марья». Лучшие его стихи, а также поэмы, рассказы и повести посвящены Великой Отечественной войне, российскому солдагу — победителю. На эту же тему и новая его книга, ждущая издателя, — роман «Огненное око», в основе которого — юношеская любовь, опаленная войной.
* * *
СТРАНИЧКИ
1.
Ляжешь, а постель — шинель сырая, Явь уйдет, смешав цвета и звуки. Снова, снова над передним краем Мать к тебе протягивает руки. Вот и голос материнский слышишь. Как она сюда нашла дорогу? Улыбается. Все ближе, ближе, И… тебя разбудит крик: — Тревога!.. 2. Если б не было зол на солдатском пути, Разве б я кому рассказал, Как на вражеском трупе ворон сидит И выклевывает глаза; Как при виде картины той, Жуткой радостью полнится грудь, И я труп обхожу стороной, Чтобы ворона не спугнуть. 3. Под своим и под чужим огнем, Где войной изрыта вся земля, Мы сошлись — лицом к лицу — вдвоем Биться смертным боем: враг и я… Если б все не вьявь, не на войне, Если б это снилось мне во сне, Я врага не смял бы сгоряча, Я проснулся б, в ужасе крича. 4. Вновь в Россию, к родимым гнездовьям Птиц влечет незабытый уют. Пусть земля обгорела, С любовью Снова тысячи гнезд понавьют. Провожаем глазами пернатых, И зовет нас военный закон: Если враг еще жив, то солдату Вить гнездо по соседству с врагом. 5. Меня подстрелила «кукушка» — Засевший фашист на суку. И больно мне слышать с опушки Любимое с детства «ку — ку». К винтовке бы вмиг приложиться, За все рассчитаться сполна!.. О Боже! При чем эта птица? Ее-то какая вина?.. 1944 г. Действующая армия. Ленинградский фронт.* * *
И какие ж красавицы На Руси росли! Косы толстенные, в руку, Почти до пят. Ноги, не знавшие обуви, От росы красны. Ситцы — излюбленный их наряд. В праздности ни единого дня. Все-то умели: Ткать, молотить и коня взнуздать. Шли к роднику Не с одним ведром, а с двумя, Чтоб не страдала Девичья стать Им бы счастья… И за какую вину По их судьбам прошлась Громыхающая беда? Проводили ненаглядных Суженых на войну: Кто — на четыре года, Кто — навсегда. И за теми из них, Кому в благодатном мае Встреча с милым Была суждена, Поднялись незабудки, Иван — да — Марья, Неопалимая купина. А повсюду, Где слезный оставила след Сиротинка войны — вдова, Проросли, Где прострел, Где одолень — цвет, Где полынь, Где плакун — трава.ГДЕ МОИ СЕМНАДЦАТЬ
ПРИТЧА О КОНЕ
Г. Л.Примину
1
Лошадям на войне, как и людям, снятся мирные сны.
И почему-то непременно снится утро, теплое, без- ветреное, с петушиным пением по всему селу, с тонким дынным ломтиком месяца и необъяснимо милой, сулящей все радости жизни, голубовато — розовой звездой над лугом. Небо
— как родниковая вода, воздух в аромате росных трав — так и подмывает вскрикнуть от счастья. Кони ржут в нетерпении, топают, суетятся, бегают вдоль ограды, норовят выскочить за нее. И тут как тут никогда не запаздывающий к этой минуте старший колхозный конюх — седобородый, рослый, кривоногий от постоянной верховой езды, в сапогах, плаще и папахе, ношеных — переношеных, пропахший всеми лошадиными запахами, — раскрывает дощатые ворогца. Лошади заторопились, но каждая, прежде чем выбежать на волю, приостанавливается возле кошоха, круто ломая набок шею: а нет ли у него чего в руке или в кармане — бывает, то хлебом побалует, то сахаром, а то насыплет зерна в кубанку и поднесет иному счастливцу. Он показывает пустые руки: дескать, нечего дать, а они не верят, тянутся мордами к папахе и карманам, а одна — молоденькая, самая ласковая, Гнедуха — даже под полу плаща забралась, развеселив хозяина.
— От плутня так плутня! И тут унюхала… Тогда бери, твое! — Конюх подносит ладонь к ее губам, та захрумкала, и
хлебом от нее сладко потянуло: видать, ржаной сухарик Гнедухе достался. У всех разгорелись глаза, раздулись ноздри: а мне? А мне? Но конюх машет рукой — значит, у него больше ничего нет.
И помчались! Ветер в ушах свистит, по гулкому выгону дробно грохочут копыта, эхо отскакивает от домов, от могучих ветел, на которых разбуженные скачущим табуном встревоженно кричат грачи. Озорно покусывая йруг друга, взвизгивая, кони во весь мах пускаются под горку и, остановив бег у речки, разбредаются по глинистому плесу — каждому находится местечко по нраву, — бьют по воде копытом, проверяя, не лед ли это, не стекло ли, принимаются медленно тянуть сквозь зубы прохладную влагу. Самое излюбленное — войти в воду по колени, по грудь, поглубже, припасть к струе, что посвежее, еще никем не замутненной. И видятся тогда сразу два табуна: один с берега пьет, другой, точно такой же, только вверх ногами, снизу, из глубины реки. А какой-то конь — золотистой масти, кареглазый, с черной челкой и белым полумесяцем на лбу, с тонкими трепетными ноздрями, — поднимаясь со дна, пьет с тобой губы в губы, и ты не боишься его, потому что, как и ты к нему, он настроен к тебе миролюбиво. Но вот он чем-то не понравился, бьешь его передними ногами и, весь в брызгах, прочь из реки. Уходят с водопоя и все твои собратья, серые, рыжие, чубарые, вороные. Теперь можно и поваляться, и порезвиться в охотку, и попастись, уткнувшись носом в душистое разнотравье, пока не придут, звеня удочками, люди…
Еще в мирное время, хоть и берегли в колхозе породистых лошадей, довелось узнать золотисто — гнедому дончаку, что жизнь — это не только свежая травка на лугу. В страдную пору запрягали его и в телегу, и в плуг. Таскал он и бороны, и лобогрейку. Даже радостно, если не дождь, не слякоть, быть с людьми в одной работе. Особо любил дончак сенокосную пору, жатву, когда небо звенит от жаворонков, вокруг веселый гомон и смех. Не работа, а праздник! Всегда так: если хорошо человеку, то хорошо и конго. Все разрешал — и обратать, и хомут надеть, и запрячь в оглобли, а сесть на себя дозволял только старшему кошоху. Старшой — бывалый кавалерист, приятно каждое его слово, каждое прикосновение, и, когда он выносит седло, дрожь берет от нетерпения принять ог него повод и помчаться. Он — свой, ему, одинокому, кони — как родная семья, достается им любовь от
него безраздельная, ни на кого другого не растраченная. Они
— его жизнь, его настоящее и его прошлое. Недаром он, тем самым выражая свои симпатии или антипатии, а также по достоинству оценивая стать, наделил своих подшефных именами полководцев — об одних он только слышал, под началом других сам рубился в гражданскую с беляками, не забыл и тех, от кого защищал Советскую власть. Никто бы не подумал, что этот человек способен с кем-то из своих питомцев обойтись сурово. Но пришел день, когда от Старшого досталось именно дончаку. Торопливо оседлав его, как самого резвого из всего табуна, и нещадно пришпоривая каблуками, он наметом погнал по полям, от одного бригадного стана к другому, хрипло оповещая односельчан: «Война… Война… Война…» Мужчины каменели, удрученные, женщины, тоскливо вскрикнув, заходились в плаче, и тревожно ржали в упряжи крестьянские кони, чуя беду и зная по опыту, что если она пришла к людям, то и лошадей не минует, и еще не известно, кому больше предстоит испить страдания — человеку или коню…
Не успели снарядить в солдаты мужиков, как заявилась комиссия по мобилизации лошадей. Чужие люди во главе с военным разместились за установленным перед воротами колхозной конюшни столиком, и Старшой подводил к ним поодиночке своих подшефных. Начал с плохоньких и, видать не без умысла, с беспородных и старых кобыл: их одну за другой браковали. Возмущались:
— Хитер ты, дедок! Подсовываешь одров…
Затем он выставил жеребых и с нескрываемой радостью, исполняя приказание, уводил их обратно.