Око Соломона
Шрифт:
Сельджукская конница атаковала фалангу крестоносцев в лоб, не обращая внимания на град стрел, обрушившийся на катящуюся по равнине лаву. Первые ряды франков были смяты в первые же мгновение боя. Сельджуки глубоко вклинились в фалангу крестоносцев и потеснили ее назад. Казалось, еще немного, еще одно усилие и франки дрогнут, потеряют плечо друг друга и побегут в город, спасая свои жизни. Но атабек не стал торопить события, и вторая лава с самого начала отклонилась чуть в сторону, с явным намерением обойти крестоносцев. Истекающая кровью фаланга уже не могла ни сместиться влево, ни отступить к городу. Лузарш мысленно поздравил атабека Кербогу с блестящим стратегическим замыслом и, приподнявшись на стременах, замахал флажком, прикрепленным к древку копья. По топоту копыт за спиной Глеб определил, что Венцелин фон Рюстов и Этьен де Гранье заметили его сигнал и приняли правильное решение. Лузарш стал разгонять коня еще до того, как рыцари, скакавшие впереди отряда, поравнялись с его сержантами. Именно поэтому он без труда влился в ряды отчаянных всадников, которые вылетели на поле битвы как раз в тот момент, когда их менее всего ждали. Удар конницы барона де Руси смел сельджуков, пытавшихся обогнуть фалангу крестоносцев.
Атабек Кербога, потерявший в этой кровопролитной битве более половины армии, отступил к Багдаду, признав тем самым свое поражение. Его стан со всем имуществом попал в руки крестоносцев. Причем в этот раз сообразительные франки гонялись не столько за золотом, сколько за баранами, заполонившими всю округу. Похоже, атабек Мосульский готовился к длительной осаде, а потому и запасся продовольствием на многие месяцы вперед. Одних верблюдов в его стане крестоносцы насчитали более пятисот голов. Коней было взято до десяти тысяч. Драгоценные ткани лежали в тюках прямо под ногами, и торжествующие крестоносцы втаптывали их в грязь. Золотые и серебряные монеты зазвенели в мошне не только рыцарей, но и простолюдинов. К счастью, в лагере сельджуков не было вина, иначе хмельной загул крестоносцев по случаю одержанной победы аукнулся бы не только обывателям Антиохии, но и жителям окрестных городков и сел, и без того разоренных войной.
– Спасибо, барон, – сказал Боэмунд, с чувством пожимая руку Лузаршу. – Ты сделал даже больше, чем я ожидал. Встретимся в Иерусалиме.
Последние слова граф Тарентский произнес скорее по привычке, чем от полноты чувств. В Иерусалим он как раз не торопился, уж слишком лакомый кусок лежал сейчас у его ног. Богатейшая Сирия, с ее многочисленными городами, портами и селами ждала своего повелителя, и благородный Боэмунд не мог не откликнуться на этот зов.
Глава 6. Выбор.
Для Раймунда Тулузского победа в битве под Антиохией грозила обернуться горчайшим в жизни поражением. Сам Сен-Жилль в противоборстве с сельджуками Кербоги не участвовал. На совете вождей его заботам была поручена цитадель Антиохии, где засел Аги-Сиян со своими нукерами. Благородный Раймунд с задачей справился, ни один сельджук не вышел за стены, дабы помочь своим терпящим поражение соплеменникам. Однако заслуги провансальца померкли в сиянии славы нурмана. Боэмунд Тарентский в который уже раз явил себя незаурядным полководцем. А то, что к победе его вела реликвия, добытая стараниями графа Тулузского, никто даже не вспомнил. Копье Лонгина нес в руках капеллан Сен-Жилля Раймунд Анжильский. К слову, сильно пострадавший в этой беспримерной битве, но все же не выпустивший из рук святыню, хранившую на себе кровь распятого Христа. Тем не менее, по городу распространились злокозненные слухи, что святое копье, это всего лишь кусок ржавого железа, и что подброшен он был в яму либо шевалье де Сент-Омером, либо даже самим Сен-Жиллем. Благородный Раймунд счел ниже своего достоинства опровергать пустые наговоры, но на сердце у него появилась горечь, способная отравить всю дальнейшую жизнь благочестивого крестоносца. Единственный, пожалуй, приобретением последних дней для графа Тулузского стал почтенный Самвел, разорвавший отношения с Боэмундом Тарентским. Во дворец Аги-Сияна, который Сен-Жилль уже считал своим, армянина привел Монбар, к большому неудовольствию шевалье де Сент-Омера. Благородный Готфрид на дух не выносил почтенного Самвела и не находил нужным этого скрывать. Зато Раймунду гость неожиданно понравился. Трезвостью суждений прежде всего. Армянин считал, например, что претензии Боэмунда Тарентского на Антиохию далеко не бесспорны. Ну, хотя бы по той причине, что он едва не погубил крестоносцев в битве с сельджуками Кербоги. И если бы не помощь, оказанная армянскими и сирийскими христианами, то неизвестно, чем бы обернулась для франков эта беспримерное в истории противостояние. И уж если крестоносцы приняли помощь сирийцев и армян, то не худо было бы их спросить, что они думают о будущем своего края и какого человека видят во главе Сирии.
– А у местных знатных мужей есть на этот счет свое мнение? – полюбопытствовал благородный Раймунд.
– Безусловно, власть в Антиохии должен возглавить крестоносец, но было бы справедливым, если бы этот человек стал правителем с согласия басилевса Алексея Комнина.
О византийском императоре в лагере крестоносцев уже и думать забыли, и Раймунд был благодарен Самвелу за то, что тот столь вовремя напомнил баронам об императоре, коему они принесли вассальную клятву. В конце концов, Антиохия совсем еще недавно входила в состав Византийской империи и простая вежливость требовала, чтобы интересы Константинополя были учтены. Между прочим, этого же мнения придерживался и папский легат Адемар де Пюи, чья преждевременная смерть стала большим ударом для всех крестоносцев. Епископ был душой этого похода, к его мнению прислушивались все вожди. Это был человек, отличавшийся не только крепостью веры, но и воинской доблестью. Уже будучи тяжело больным, он все-таки принял участие в битве.
– Я бы на твоем месте, благородный Раймунд не отдавал нурманам те башни Антиохии, которые сейчас находятся в руках провансальцев. Пока ты контролируешь ворота, власть Боэмунда Тарентского в городе будет чисто номинальной.
Совет был дельным, а потому Сен-Жилль кивнул в знак согласия. К сожалению, благородному Раймунду не удалось прибрать к рукам городскую цитадель. После поражения Кербоги, она была сдана Боэмунду вопреки воле Аги-Сияна. Сам атабек Антиохийский пытался бежать, но был убит собственными нукерами. Впрочем, дворец Аги-Сияна граф Тулузский никому ни отдавать, ни продавать не собирался, хотя к нему уже подкатывались посланцы Боэмунда с заманчивыми предложениями.
– Так ты считаешь, почтенный Самвел, что я должен обратиться с посланием к императору Алексею Комнину? – спросил задумчиво благородный Раймунд.
– А разве тебя не обязывает к этому долг вассала? – развел в ответ руками «армянин».
Хусейн Кахини переживал едва ли не самый трудный момент в своей богатой событиями и приключениями жизни. Безоговорочная победа крестоносцев над сельджуками открывала крестоносцам дорогу на Иерусалим, и это очень хорошо понимали в Каире. Почтенный Саббах, назначенный аль-Афдалем, наместником в Палестине, уже прислал к Хусейну своего гонца с четкими инструкциями. Кахини, никак не ожидавший, что весть о поражении Кербоги Мосульского так быстро достигнет ушей любимца визиря, пребывал в растерянности. Саббах требовал от Хусейна, ни много – ни мало, как задержать продвижение крестоносцев к Иерусалиму. Можно подумать, что у Кахини под рукой целая армия, способная преградить путь воинственным франкам. Похоже, Саббах просчитался, когда полагал, что Кербога если не сотрет крестоносцев в пыль, то, во всяком случае, их обескровит. Увы, этим надеждам не суждено было оправдаться. Франки одержали над сельджуками блистательную победу, потеряв при этом убитыми и ранеными семь тысяч человек. А вот потери атабека Кербоги были куда более существенными. Его армия практически перестала существовать. Точной цифры убитых турок Кахини не знал, зато он знал другое – только пленными крестоносцы захватили более десяти тысяч человек. Сейчас сельджуков практически за бесценок продавали генуэзским купцам на антиохийском рынке. Крестоносцы захватили табуны лошадей, запаслись бараниной едва ли не на год вперед и практически восстановили утерянную за время осады Антиохии боеспособность. Можно не сомневаться, что весть о победе франков над сарацинами очень быстро распространится по Европе, и в Сирию хлынет новый поток воинственных людей, жаждущих славы и добычи. Почтенный Саббах мог бы все это предвидеть и попросить помощи у халифа, но, судя по всему, самонадеянность подвела наместника, и он решил расплатиться за свои ошибки шкурой Кахини. Конечно, Хусейн сделает все от него зависящее, чтобы рассорить вождей крестоносцев и тем самым ослабить их силы, но, не надо при этом забывать, что дело он имеет не с примитивными варварами, а с людьми в достаточной мере разумными, чтобы контролировать свои порывы.
– Вы слышали, шевалье, что расторопный барон де Руси, прибрал к рукам не только замок Раш с предместьем, но и город Самирию, расположенный на правом берегу Оронта. Теперь между Глебом и Боэмундом идет отчаянный спор по поводу прав на этот город. Нурман буквально рвет и мечет. Но на сторону Лузарша встали Гуго Вермондуа и Роберт Фландрский. Скорее всего, его поддержат и лотарингцы. Ибо наши вожди никак не заинтересованы в усилении нурмана.
Шевалье де Санлис был одним из самых пронырливых людей, которые попадались на жизненном пути Кахини. Вероятно, именно за это Хусейн его и привечал. А еще за то, что благородный Ги люто ненавидел шевалье де Лузарша, умыкнувшего у него из-под носа красивую девушку. Ту самую девушку, которая принесла рыцарю Гвидо де Шамбли замок и земли в приданное.
Продовольствия в Антиохии сейчас было более чем достаточно. Так же, впрочем, как и вина, завозимого из сирийских городов. Однако рыцари продолжали навещать гостеприимного Самвела, опровергая тем самых наветы завистников, что движет ими только голодный желудок и страсть к виноградной лозе. Кроме Санлиса за накрытым столом рядом с хозяином сидели Вальтер фон Зальц и Гундомар фон Майнц. Двое последних пребывали в прескверном настроении, и все попытки благородного Ги их развеселить заканчивались ничем. Для посланцев императора Генриха поражения атабека Кербоги грозило обернуться личной катастрофой. Сельджуки даже не пытались взять замок Ульбаш, рассудив, видимо, что горная твердыня сама падет к ним в руки после взятия Антиохии, но, увы, эмиры просчитались. Расторопный Лузарш сумел не только удержать Ульбаш, но и значительно расширил свои владения на юг. Прямо на глазах изумленных крестоносцев, буквально из ничего, на землях Северной Сирии возникало баронство, включавшее в себя четыре хорошо укрепленных замка и около десятка городков и сел. Было от чего взбелениться благородному Боэмунду, уже считавшему себя полновластным хозяином Антиохии и ее окрестностей.
– Лузарша теперь голыми руками не возьмешь, – продолжал сыпать соль на раны благородным мужам шевалье де Санлис, – у него под рукой более двухсот рыцарей и почти тысяча сержантов и туркополов, набранных из разного сброда. В том числе и местного. Хотел бы я знать, где он взял столько золота, чтобы снарядить целую армию?
– Какого золота? – насторожился Кахини.
– А ты сам посуди почтенный Самвел, – развел руками Ги. – Люди ведь даром служить не будут. А потом их надо вооружить, посадить на коней. Кормить, наконец. Я точно знаю, что Гуго Вермондуа не дал Лузаршу ни единого денье. Конечно, сам новоявленный барон немало хапнул за время похода, и если бы он на эти деньги снарядил сотню мечников, я бы не удивился. Но речь-то идет о тысяче воинов и даже более того. А что вы, благородные господа, скажите о займе в тысячу марок, который барон де Руси предоставил графу Вермондуа. Причем, скорее всего, без отдачи. Вот почему благородный Гуго так хлопочет об интересах Лузарша.