Око Гора
Шрифт:
– Я все ей показал, – тут же признался Сети, – не только фотографии картонажа и головы, но еще и ваши рисунки. Я знал, что мать заинтересуется, как только их увидит. Возможно, вам известны ее работы. Ее зовут Даниэль Дюпре.
Кейт застыла, не могла и шага ступить, потом, заикаясь, пролепетала что-то вроде того, что знакома с книгами его матери. Вообще-то у нее были они все, потому что Даниэль Дюпре являлась признанным авторитетом в области искусства древнего Египта. Эту женщину считали белой вороной, поскольку она никогда не участвовала в общественной жизни. Но ее ученая репутация от этого не пострадала.
– Конечно… но я… я не знала, что она живетздесь.
– Мать приехала в Каир сразу после Сорбонны, чтобы поработать вместе с французской археологической экспедицией, –
– Как вы думаете, скоро ли помощник Искандера развернет свиток? – спросил Макс, которому надоела их болтовня.
– Сложно сказать. Позвоню ему завтра, узнаю, как пойдут дела, но вы ведь останетесь еще на несколько дней?
Макс кивнул:
– Думаю, мы съездим в Луксор на пару дней, хотя Кейт боится, что если она его увидит, это нарушит образ, складывающийся у нее в голове – образ того, как все было три тысячи лет назад.
– Речь о храме в Карнаке? – Макс снова кивнул. – Тогда держитесь подальше от звуковых и световых шоу, – посоветовал Сети. – В древние времена великий храм Амона спал, когда Ра уплывал за горизонт на своей лодке, и ночью работало всего несколько фонарей, чтоб сторож хоть что-то видел. – Он достал карточку из бумажника европейского стиля, записал на задней стороне номер и вручил ее Максу. – Позвоните мне домой завтра вечером. В любое время после семи. Возможно, у меня к тому времени уже будут новости.
Сети повернулся к Кейт, чтобы попрощаться:
– Флоренс Найтингейл [74] говорила, что лучше всего смотреть на Египет в одиночестве и ночью, когда звезды светят вместо ламп. Сто пятьдесят лет назад милосердный ангел Африки обнаружила «варваров настоящего времени в храмах прошлого». Но кто сказал, что в храмах не было варваров и в те времена, когда жил ваш древний доктор? Думаю, как раз это мы скоро и выясним.
Я взял в руку меч, который дали мне, и обучился им владеть.
74
Флоренс Найтингейл (1820–1910) – английская медсестра, организатор и руководитель отряда санитарок во время Крымской войны 1853–1856 гг.
24
Год двенадцатый правления Хоремхеба
(1336 до н. э.)
День 23-й, второй месяц половодья
Возможно, одного взгляда на мою дочь хватило, чтобы Верховный Жрец снова поверил в вечную жизнь, которую обещал его бог, ибо теперь ослабшие мышцы его ног с каждым днем становятся сильнее. Пагош говорит, что он все чаще и чаще оставляет храм на своих подчиненных, чтобы провести оставшееся ему время с ней и Асет.
Пока нас не было, Нефертити переселилась на другую сторону реки, к сестре, после того, как Фараон приказал увеличить и реорганизовать Священный совет Амона – чтобы ослабить силу и влиятельность Верховного Жреца – и наполнил его по собственному выбору.
– Борьба между хаосом и порядком бесконечна, но в этот раз сражение за трон Гора будет ярым, как никогда, – предсказал сегодня Рамос. – Уже сейчас заслышав о том, что Фараон заболел, независимо от того, правда это, или нет, люди спешно бегут в храм, поскольку Хоремхеб отказывается назвать наследника. «Пусть трон займет сильнейший, как занял его я», – говорит он. Но что, если для этого мужчине придется продать душу?
– Или женщине, – напомнил я.
Он посмотрел мне в глаза.
– Ну, тут по крайней мере мы с Хоремхебом в одинаковом положении. Обе они тахуты. – Царица Мутнеджмет давно известна своим развратным поведением, но никогда не думал, что и Рамос назовет свою жену шлюхой, как ее кличет Пагош. – У моей матери тоже были синие глаза, ты знал? – спросил Рамос, когда мы сидели и любовались тем, как Асет с Мери поливают друг друга водой в пруду сада. – Во время одного из наших многочисленных разговоров о ней Узахор сказал, что они были такого же цвета, какой Ра оставляет за собой, опускаясь к западному горизонту. – Мерой нашего с Рамосом доверия
– А сам ты ее не помнишь? – спросил я.
– Она ушла к Осирису через два дня после того, как дала мне жизнь. У меня осталось лишь золотое ожерелье и прядь ее волос. – Он взял скарабея из сердолика, висевшего на золотой цепочке у него на шее, и вскрыл его большим пальцем, чтобы показать мне локон рыжеватых каштановых волос. – Если верить моему отцу, она была совершенной красавицей, отличалась от многих ростом и цветом кожи.
– В это несложно поверить, – ответил я, так как Рамос до сих пор достаточно привлекателен. Ему пятьдесят девять, а выглядит он как некоторые в сорок пять, хотя веки немного потяжелели. Даже если брови и волосы у него поседели, как и у Мены, никому этого не видно, поскольку бреется он полностью. Только когда он пытается подняться со стула, возраст говорит о себе.
– Суну, ты льстишь? – спросил он с кривой улыбкой.
– Это правда, – возразил я.
– Тогда скажи мне, почему сын повторяет грехи отца, даже если предупрежден и видит несчастливые последствия для всех окружающих?
– Кое-что можно понять только на собственном опыте, на своих ошибках.
– Тенра, ты всегда был слишком снисходителен. – Не знаю, хотел ли он сделать комплимент или уязвить меня. – Она была дочерью торговца из страны, лежащей севернее Великого Зеленого моря. Мать ее погибла незадолго до того, поэтому отец повез ее с собой в Уасет, где на него напала какая-то чума, и девочка осталась среди чужих. Я говорю тебе это сейчас только потому, что кровь твоего отца соединилась с кровью моего отца – в твоей дочери. А мой отец был дураком! Был ли дураком я, тебе виднее, но вот так судил о себе Узахор, поскольку он оставил мою мать, пока та носила меня в животе. – Значит, я правильно угадал, что Узахор – дед Асет. – Так что я мало помню о своем детстве, думаю, таков был мой выбор, – продолжал он. – Потому что жизнь уличной собаки лучше позабыть. Но я отца не виню. Он ничего не достиг бы, женившись на женщине без положения или собственности, если не считать отцовского корабля. Говорят же, что женщина из чужой стороны – словно водоворот на глубине? – Я узнал, откуда это предостережение – из «Книги Мудрости». – Так что он женился на другой. Надо отдать Узахору должное, мать мою он не забыл. Но он ждал слишком долго. Узнав, что она покинула этот мир, он начал новые поиски, в этот раз – мальчика пяти лет, похожего на нее. – Рамос надолго умолк, и я подумал, что это все. – Узахор предупреждал меня, что я заблуждаюсь, если думаю, будто расплата за грехи, совершенные в этом мире, откладывается до тех пор, пока мы не предстанем перед Осирисом. Он сказал, что боги наказывают его всякий раз, когда он смотрит на меня и видит ее взгляд, напоминающий обо всем том, что он потерял. И ради чего? Ради прекрасного дома, ради золота, которого у него было больше, чем нужно? – Рамос умолк, погрузившись в детские воспоминания, когда уроки, преподанные ему, были по-настоящему горьки. – Узахор отдал меня бездетному другу, чтобы я получил образование, но сам часто навещал нас, и я считал его другом семьи – пока мне не исполнилось шестнадцать и он не рассказал мне о моей матери. – Рамос устало вздохнул. – Но я все равно оказался не готов к тому ощущению, которое испытал, когда моя дочь вложила свою маленькую ручку в мою ладонь.
Меня словно залил поток солнечного света, когда я вспомнил признание Рамоса Узахору, сделанное перед его смертью – если ему представится шанс прожить жизнь снова, он повторит все точно так же. «Никогда не поддаваться быстроте ее мысли? И не видеть, как загораются ее глаза, когда она смеется? Не чувствовать ее касания, зная, что она верит мне и любит меня? Отказаться от той волны удовольствия, которая окатывает меня от осознания, что она моя?» Это он сказал об Асет, а не о ее матери.
– У нас больше общего, чем ты думаешь, – признал я. – Я тоже не могу представить, какова была бы моя жизнь без нее. – Я рассказал ему про тот день, когда Асет ждала, что я сыграю с ней в «шакалов и собак», и как потом мы полезли на крышу, о том, что я хотел развлечь ее, показывая на все, что нас окружало. – А вместо голубых лотосов Асет увидела стадо слонов, машущих ушами, чтоб сделать ветер.