Океан для троих

Минт Реджи

“Свобода” по точно рассчитанной Фиши траектории нырнула в густой туман между двумя скалами, одна из которых была точь-в-точь как акулий плавник, а вторая вблизи стала похожа не на персты, а на тонкую детскую фигурку со страдальчески запрокинутой головой.

Белое туманное молоко охотно пропустило в себя корабль и сомкнулось позади.

Гряда Сирен приманила жертву, даже песен не понадобилось.

Глава 12. Гряда Сирен

Дороти

ожидала, что дьявольщина начнется сразу, но вокруг только колыхалось туманное море, иногда сотворяя из дымки густые водовороты, и медленно проплывали темные, размытые очертания скал.

Корабль не шел, а тащился как на привязи, повинуясь каким-то неизвестным подводным течениям. Дороти, которая сначала при виде каждого темного силуэта хваталась за штурвал, постепенно расслабилась.

Фарватер был широким, и что бы ни волокло судно, бить его о скалы оно не собиралось.

Постепенно до Дороти начало доходить, что плывет “Свобода” в абсолютной тишине. И ей не слышно ни плеска воды, которую разрезает киль, ни скрипа тросов, ни собственного дыхания. Она нарочито громко попыталась откашляться, но стоило звуку покинуть ее рот, он точно попал в густой туманный кисель, заглох, растворился. Заори Дороти сейчас изо всех сил – и Морено, который лежал в паре ярдов рядом, услыхал бы лишь шепот. Если б не был так занят тем, что умирал.

Слева раздалось нечто низкое, тягучее, точно патока. Звук все длился, длился – странный, будто не из этого мира. Дороти понадобилась пара минут, чтобы понять, что это, и спрятать обратно в ножны саблю.

Такелаж. Всего лишь скрип канатов, но растянутый на долгие минуты, вместо мгновения. Спустя какое-то время она услышала собственный кашель – приглушенный и рокочущий, точно гром.

Звуки опаздывали неравномерно. Например, плеска воды за бортом не было слышно вовсе, мерный стук по переборке от незакрепленного каната повторился только трижды и больше не возникал.

Казалось, будто окружающий туман очень серьезно относился ко всему, что в него попадает, и повторял только полюбившееся – тихий стук капель влаги, которые, осев на мачтах, срывались вниз, металлический скрежет двух сеток с дурно закрепленными ядрами, трущимися друг о друга, и еще какой-то звук – точно рядом кто-то орудовал огромными кузнечным мехами.

Дороти понадобилось время, чтобы понять, что это ее собственное дыхание звучало как гигантская помпа.

Прямо появился просвет, и Дороти чуть подправила курс, однако “Свобода” сама замедлила ход. Слабый ветер, надувающий ее паруса, окончательно стих, и корабль, потеряв ход, замер. Даже обычной качки не ощущалось, будто они стояли в сухом доке.

Чайки – неизменные спутники кораблей – куда-то подевались, и отсутствие их вечных резких криков настораживало. Значит, живность Гряды избегала, будто тут жило нечто, что могло ее сожрать.

Дороти выждала еще пару минут, но ничего не происходило. Только слева и справа от бортов темнели какие-то странные изломанные скалы,

а впереди клубилось туманное молоко. Следовало что-то делать – осмотреться, или попытаться поймать ветер, или напоить Морено, который так и оставался в забытьи. Не стоять же памятником?

Она осторожно спустилась с мостика. Пелена тумана нехотя отступала с каждым шагом, но продолжала выкидывать длинные белые щупальца, то облизывая Дороти носки сапог, то холодным дуновением касаясь шеи и оседая липкой неприятной пленкой.

По левому борту темнело отчетливей с каждым шагом, и Дороти двинулась туда медленно, заставляя себя быть внимательной, а не кидаться сломя голову как обычно.

Из тумана потихоньку выступали размытые очертания чего-то большого. Дороти ожидала увидеть гранитную скалу или черный базальт, поросший в щелях бурыми болотными растениями, которые одинаково хорошо жили как в пресных водах, так и в морской соли, но туман не только крал и изменял звуки, со зрением он тоже играл дурные шутки.

Очень дурные.

Только подойдя вплотную и почти уткнувшись носом, Дороти поняла, что перед ней корабль. Большой корабль, а не скала, или остров, или риф, или скопище водорослей. Только осталось от красавца немногое – сейчас на него не польстились бы даже аборигены, которые тащили к себе все, что плохо закреплено, начиная от гвоздей и заканчивая тросами.

Покрытый скользкой слизью бушприт почти касался борта “Свободы”, на носу зияли дыры – там, где когда-то крепилась резная фигура. Верхняя палуба провалилась, оставив только несколько досок, чьи обломки торчали, напоминая гнилые зубы в старушечьем рту. Ближайшая мачта, сгнившая до такой степени, что медные оковки висели на ней точно кольца на пальцах скелета, упала поперек корпуса. Вместо орудийной палубы зиял провал, в котором тоже клубился туман и сновали неясные тени – точно там, внутри останков когда-то прекрасного корабля, жило нечто.

Дороти, ступая осторожно и тихо, словно по чьим-то могилам – а может, и вправду по ним, – двинулась вдоль гибнущего от плесени, водорослей и гнили корпуса.

Корма была в ужасающем состоянии – от надстроек и мостика ничего не осталось, кроме мешанины досок и серого тряпья, которое когда-то было парусами.

Но на остатке борта еще можно было различить – “L” и “U”. Сами медные буквы давно отвалились, оставив после себя не тронутые солью и солнцем доски, которые поддавались плесени чуть медленнее и давали прочесть название.

Перед Дороти умирала когда-то прекрасная “Лючия” – краса и гордость флота Его Величества. Нареченная в честь наследницы и заложенная на верфях четыре года назад – как раз в день рождения принцессы.

О том, чтобы перепрыгнуть на ее скользкие борта, речи не шло – от легкого прикосновения пальцев на бушприте остались вмятины, точно вместо дерева корабль состоял из глины. Да и на ощупь эта масса была холодной, куда холоднее, чем положено быть в таком тумане.

Предчувствуя недоброе, Дороти развернулась и пошла к правому борту, оставляя “Лючию” позади.