Охотницы
Шрифт:
— Либо это, либо умрешь. Тебе решать.
Полагаю, Киаран не стал бы зашивать меня вручную без крайней в том необходимости. Он счел бы подобное пустой тратой времени.
— Хорошо, — бормочу я. — Что во флаконах?
Он открывает одну из бутылочек и протягивает мне.
— Выпей эту.
Внутри плещется молочно-голубая жидкость, в которой плавает нечто, похожее на осколки стекла. Он же не собирается поить меня битым стеклом?
— Я пожалею о том, что выпила ее содержимое?
— Нет. Но, предполагаю, ты все равно обзовешь меня
Он вкладывает бутылочку в мою руку.
— Не нравится мне, как это звучит. — Я нюхаю флакон и морщу нос от едкого запаха, что обжигает ноздри. Подобное можно было бы ожидать от моего химического набора. — Фу! Что это? Пахнет ужасно.
— Однажды я знал человеческую девушку. Она была упряма, как ты. Отказалась выпить пустячное содержимое бутылки, как ты… — Он сделал паузу, подчеркивая драматичный эффект. — И умерла ужасной, болезненной смертью — поистине мучительной! — поскольку не послушалась моего совета.
Я оценивающе его рассматриваю.
— Не было никакой погибшей девушки, верно?
— Будет, если ты не выпьешь содержимое этой проклятой бутылки.
Я поднимаюсь на локте и хмуро смотрю на него. А потом делаю глубокий вдох, задерживаю дыхание и залпом проглатываю жидкость.
Она обжигает, как крепкий виски. Опаляет горло и распространяет жар по всему телу куда быстрее, чем я ожидала. Приходится вцепиться в подушку и жалко ахнуть. Следом, почти немедленно, следует жуткая боль. Я не могу сосредоточиться ни на чем, кроме того, как же больно. Не могу даже выдохнуть непристойности, которые проносятся в мозгу: язык приклеился к нёбу и отказывается меня слушаться.
Я встречаюсь глазами с Киараном. Его голова наклонена, аметистовый взгляд внимательно меня изучает. Господи, он что, отравил меня?
Внезапно боль прекращается. Скатывается с моей кожи волнами, оставляя за собой странный, мягкий комфорт, который утешительным приливом опускается с головы до самых кончиков пальцев на ногах.
И все равно я прожигаю Киарана взглядом и спрашиваю:
— Что ты со мной сделал?
— Дал тебе мягкий седатив. — Он изучает меня. — Предполагалось, что зелье успокоит тебя.
— Я уверена, что он бы сработал лучше, если бы так меня не бесил, — отвечаю я. — Ты мог предупредить, что эта штука вызывает такую адскую боль.
— И что бы от этого изменилось? Тебе все равно пришлось бы выпить его и страдать. — Он придвигается ближе и жестом показывает мне, что нужно перевернуться на живот. — Мне нужно убрать твою… что бы это ни было.
— Пеньюар, — отвечаю я, прижимаясь щекой к подушке. — Из Парижа. Ты так долго живешь и до сих пор не научился различать женскую одежду?
Киаран подхватывает мой пеньюар пальцами, словно пытаясь выяснить, как он снимается.
— В течение моей жизни одни и те же вещи назывались слишком большим количеством разных слов. И мне совершенно не интересно запоминать их все.
— МакКей, прекрати заниматься ерундой и просто срежь эту проклятую
— Если настаиваешь. — Меч Киарана появляется словно ниоткуда и вспарывает мою ночную рубашку на спине. — Вот. Твоя дорогая французская одежда испорчена во имя некоего невразумительного упоминания пристойности. Надеюсь, ты довольна.
Тяжелая прядь сияющих черных волос спадает ему на лицо. Когда Киаран убирает ее, я позволяю взгляду задержаться на нем дольше обычного. Я изучаю его высокие скулы, квадратный подбородок, то, как его волосы завиваются на концах. Он набирает пальцами синевато-серую пасту из нового флакона. Раздвинув разрезанные края пеньюара, он проводит пальцами по краям моих ран. В отличие от выпитого мной настоя, это лекарство мгновенно убирает боль.
Я закрываю глаза и — всего лишь раз, из-за больного состояния! — позволяю себе расслабиться под его прикосновениями, почувствовать комфорт оттого, как кончики пальцев задерживаются на моей спине. Я начинаю понимать, почему люди ищут близости, почему их так тянет к ней. Почему она манит их, обещая забыть обо всех ужасных и разрушительных воспоминаниях.
— Что тебе снилось? — спрашивает Киаран.
Меня так удивляет этот вопрос, что я не знаю, как ответить.
— Что?
Киаран вытаскивает из сумки щипцы.
— Твой сон. Тот, что снился тебе, когда я вошел.
Киаран не понимает, что у меня лишь один сон, один кошмар. Постоянное напоминание о моем поражении. Моей слабости.
— Я думала, мы не собираемся переводить все на личный план, — говорю я. — Сны — это личное.
— Кэм, я вытаскиваю шипы из твоей обнаженной спины. Это уже личный план.
Я молчу. Онемение начинает охватывать мое тело, и я теряю ободряющее ощущение прикосновений Киарана. Если я закрою глаза, то усну. И кошмар придется повторить так или иначе.
Прежде чем успеваю передумать, я шепчу:
— Моя мать… Мне снилось ее убийство.
Я больше не чувствую его рук, но ощущаю, как Киаран напрягся.
— Ты видела, как это случилось?
— Айе, — шепчу я.
Теперь он знает мой самый мрачный секрет — воспоминание, которое рушит все тщательно возводимые стены контроля, пока от меня не остается лишь темная часть, которая убивает.
Я никак не могу противостоять кошмару, проваливаюсь в него.
Я кружусь в белом платье в зале для приемов, наполненном канделябрами и лампами, окруженная людьми в черных костюмах, пышных платьях и пастельных юбках. Оркестр играет быструю шотландку, и я танцую до боли в ногах.
А затем я снаружи, вдыхаю прохладный ночной воздух. Я слышу звуки борьбы и приглушенный крик. Выглядываю сквозь садовые кусты на улицу. Там на брусчатке под дождем лежит фигура, и белое платье расплескалось вокруг нее, пропитавшись алым.