Охотницы

Мэй Элизабет

Я почти прекращаю дышать. Для daoine s`ith завоевание никогда не было единственной целью. Киаран рассказывал мне, что они славились уничтожением сильнейших своих врагов, оставляя другим жизнь, чтобы кормиться на них. Они называли это Дикой охотой, и она едва не привела человечество к вымиранию тысячи лет назад. Если daoine s`ith окажутся на свободе, феям хватит сил, чтобы уничтожать нас, пока не останутся пепел, руины и самые слабые люди. Не думаю, что впервые

пленить их было так уж легко.

Я не могу сейчас сосредоточиться на поисках феи, которая убила мою мать, в особенности не могу после прошлой ночи. Количество фей в городе будет расти.

— Война… — шепчу я. — И сколько их выйдет из холмов во время затмения?

— До того как Охотницы активировали печать и заперли их, в долине сражались тысячи.

Это звучит, словно…

— Ты был там, — говорю я, внезапно все осознав. — Был, так ведь?

Если бы я не наблюдала за Киараном так внимательно, то могла бы пропустить эмоцию, которая мелькнула в его глазах, — нечто почти печальное.

— Я был там, — отвечает он очень решительно. — Б'oльшую часть битвы. — И после этого он расслабляется, словно вдруг понял, насколько выдал себя. — Охотницы убили многих, но во вторник из холмов вырвутся сотни. Или даже больше.

Голос Киарана спокоен и бесстрастен, как и всегда. Мне хочется спросить о битве две тысячи лет назад, о том, как он избежал судьбы остальных сражавшихся фей, но он уже замкнулся и, я уверена, не ответит.

— Ты при оценке количества просто поддался пессимизму, айе? — спрашиваю я.

Киаран моргает.

— Нет.

Я ставлю чашку на столик, едва не расплескивая содержимое.

— Разве это не сделает битву крайне односторонней? Двое против сотен? Боже, я думала, что при количестве силы, которой вы все обладаете, феи могут получать от битвы некоторое удовольствие. — Я взмахиваю рукой. — Неинтересно драться честно и все такое?

Я сказала глупость. Я знаю, что феи готовы на что угодно, чтобы уничтожать и завоевывать, и никогда не поступают честно. Но Киаран не понимает, что я отчаянно пытаюсь притвориться, будто у меня есть надежда, что я желаю нам совершенно иного итога. Потому что для нашего выживания требуется наша собственная армия. А у нас ее нет.

— Мы завладели всеми континентами не благодаря вежливости, — холодно говорит он. — Не ошибись, когда daoine s`ith придут: они будут уничтожать все на своем пути. Люди умрут. Твои друзья, твой отец, даже этот твой проклятый пикси. Они разорвут город на части и в конце сожгут тебя до углей. Я никогда ни слова не говорил о честности. Я учил тебя лучше.

Боже, как легко Киаран вызывает во мне чудовище! Ему достаточно лишь намекнуть, что я наивна, и ярость вспыхивает во мне сильнее лихорадки.

— Это ты заблуждаешься, — говорю я. — Я не позволю подобному произойти.

Киаран дергает уголком

рта. Его обычная почти-улыбка.

— Тренируйся, чтобы выжить, Кэм. Иначе проиграешь.

— Мы тренировались целый год!

Почти-улыбка исчезает. Он снова смотрит на меня, как на полнейшую идиотку.

— Ты единожды пустила мне кровь. Другие Охотницы готовились к битве всю свою жизнь.

Моя голова начинает звенеть. Я вытираю пот со лба.

— Ты видишь здесь еще кого-нибудь, МакКей? Осталась только я. И я готова, насколько это вообще возможно.

Я испортила все, чего от меня ожидали. Моя репутация, мое будущее — все это больше от меня не зависит. Я не позволю Киарану внушить мне сомнения в той части меня, которая жаждет мести. Эта часть ни перед чем не остановится, пока я не уничтожу фейри.

Он, не отводя взгляда, наклоняется ко мне.

— Тогда покажи мне. Докажи это.

В тот миг я забываю весь этикет и все манеры. Я забываю даже о болезни. Киаран бросает мне вызов. Он хочет доказательств? Я ему покажу.

Я атакую. Наши тела сталкиваются, и мы оказываемся на полу. Мы врезаемся в ножки стола, и чашки звенят друг о друга. Я отталкиваю подъюбник, чтобы добраться до скин ду на бедре, и бью ему в горло.

Киаран выбивает нож из моей руки и посылает его прочь по ковру. Проклятье!

— Старайся лучше, — говорит он мне.

Лучше стараться? Я бью его кулаком в лицо. Я скатываюсь с него и ползу за клинком. Прикосновение ковра жжет мне локти. Но прежде чем я добираюсь до ножа, Киаран тянет меня обратно.

Я сильно пинаю его в плечо и прыгаю за ножом. Мои пальцы сжимаются на рукояти, и я опять бросаюсь на Киарана. Мы врезаемся в стену, и книжный шкаф возле нас дрожит. Мой клинок надежно прижат к его горлу.

— Ты хотел доказательства… — Мой голос хрипит. — Вот оно.

Мы дышим в одном ритме, наши тела так близко. Я ощущаю пульс на шее Киарана, и скорость его одинакова с моей собственной. Он встречается со мной взглядом, и, клянусь, я вижу гордость в его глазах. Киаран гордится мною!

Мое зрение затуманивается, точки танцуют перед глазами. Я спотыкаюсь. Хватка на лезвии слабеет, и нож падает на пол. Моя кожа горит так, что становится больно, а ноги едва удерживают мой вес. Я кашляю, кашляю, кашляю так сильно, что тело бьет дрожь.

Киаран помогает мне устоять, его рука надежно прижимается к моей спине.

— Кэм, твоя кожа горит. — Он отнимает руку от моей спины и видит на пальцах кровь. — И течет кровь.

Я облизываю запекшиеся, растрескавшиеся губы и с трудом выговариваю:

— Мы только что дрались. Конечно, у меня идет кровь.

Слова размытые, а мысли путаются, словно я осушила четыре бутылки виски.

— Но это сделал не я, — настаивает он. И пытается меня развернуть, расстегнуть мое дневное платье и посмотреть мне на спину.