Огонь (сборник)
Шрифт:
Навстречу мне идет Мартро.
– Ищу, где бы поспать; я стоял на часах, - говорит он.
– Я тоже. Поищем вместе.
– А что это за кавардак?
– спрашивает Мартро.
Из хода сообщения, совсем близко, раздается топот ног и гул голосов.
– Полным-полно солдат... Вы кто такие?
Какой-то парень отвечает:
– Мы - пятый батальон.
Прибывшие остановились. Они в полном снаряжении. Наш собеседник садится передохнуть на выпирающий из ряда мешок и кладет на землю гранаты. Он вытирает нос рукавом.
– Зачем вы сюда пришли?
– Ясное дело, сказали. Мы идем в атаку. Туда, до конца.
Он кивает головой в сторону севера. Мы с любопытством разглядываем их, замечаем подробности и спрашиваем:
– Вы захватили с собой все барахло?
– Не пропадать же ему! Вот и тащим!
– Вперед!
– раздается команда.
Они встают, идут дальше; у них сонные лица; глаза опухли; морщины углубились. Тут и юноши с тонкой шеей, с тусклым взглядом, и старики, и люди среднего возраста. Они идут обычным мирным шагом. То, что им предстоит совершить, кажется нам выше человеческих сил, хотя накануне мы сами уже совершили все это. Выше человеческих сил... А между тем эти солдаты идут на север.
– Смертники!
– говорит Мартро.
Мы расступаемся перед ними с каким-то восхищением и ужасом.
Они прошли. Мартро качает головой и бормочет:
– Там, на другой стороне, тоже готовятся. Там люди в серых куртках. Ты думаешь, они рвутся в бой? Да ты рехнулся! Тогда зачем же они пришли? Их пригнали, знаю, но все-таки и они кое в чем виноваты, раз они здесь... знаю, знаю, но все это странно.
Проходит какой-то солдат, и Мартро вдруг говорит:
– А-а, вот идет этот, как его, верзила, знаешь? Ну и громадина! Я-то ростом не вышел, сам знаю, но этого уж слишком вытянуло вверх. Каланча! А какой всезнайка! Его уж никто не переплюнет! Спросим его, где найти землянку.
– Есть ли прикрытия?
– переспрашивает великан, возвышаясь над Мартро, как тополь.
– Еще бы... Сколько хочешь.
– Он вытягивает руку, как семафор.
– Гляди: вот "Вилла фон Гинденбург", а там "Вилла Счастье". Если будете недовольны, значит, вы очень уж привередливые господа. Правда, там на дне есть жильцы, но они не шумят, при них можно говорить громко!..
– Эх, черт!
– восклицает Мартро через четверть часа после того, как мы устроились в одной из этих ям.
– Здесь жильцы, о которых этот страшенный громоотвод не говорил.
Глаза Мартро слипаются и приоткрываются; он почесывает бока и руки.
– Спать хочется до черта! А уснуть не придется! Не выдержишь!
Мы начинаем зевать, вздыхать и наконец зажигаем маленький огарок; он мокрый и не хочет гореть, хотя мы прикрываем его рукой. Мы зеваем и смотрим друг на друга.
В этом немецком убежище несколько отделений. Мы прислоняемся к перегородке из плохо прилаженных досок; за ней, в погребе № 2, люди тоже не спят: сквозь щели пробивается свет и слышатся голоса.
– Это ребята из другого взвода, - говорит Мартро.
Мы бессознательно прислушиваемся.
– Когда я был в отпуску, - гудит невидимый рассказчик, - мы сначала горевали: вспоминали моего беднягу брата,
Молчание. Потом гул разговоров, и вдруг слышится слово "Наполеон", потом другой солдат или тот же самый говорит:
– Вильгельм - вонючая тварь: ведь это он захотел воевать. А Наполеон великий человек.
* * *
Мартро стоит недалеко от меня на коленях, на дне этой плохо закупоренной ямы, тускло освещенной огарком; сюда вдруг врывается ветер, здесь кишат вши; воздух, согретый дыханьем живых, насыщен трупным запахом...
Мартро смотрит на меня; он, как и я, еще помнит слова неизвестного солдата, который сказал: "Вильгельм - вонючая тварь, а Наполеон - великий человек", и восхвалял воинский дух единственного оставшегося в семье ребенка.
Мартро опускает руки, качает головой, и от слабого света на стене появляется тень этих движений, резкая карикатура на них.
– Эх, - говорит мой скромный товарищ, - все мы неплохие люди, да еще и несчастные. Но мы слишком глупы, слишком глупы!
Он опять поворачивается ко мне. У него заросшее лицо, похожее на морду пуделя, и прекрасные, как у собаки, глаза, которые удивляются, о чем-то смутно размышляют и, в чистоте своего неведения, начинают что-то постигать.
Мы выходим из прикрытия. Немного потеплело; снег растаял, и все опять покрылось грязью.
– Ветер слизал сахар, - говорит Мартро.
* * *
Мне приказано отвести Жозефа Мениля на Пилонский перевязочный пункт. Сержант Анрио выдает мне эвакуационное свидетельство для раненого.
– Если встретите по дороге Бертрана, - говорит Анрио, - скажите ему, чтоб поторапливался. Он пошел сегодня ночью на работу по службе связи; его ждут уже час; ротному не терпится; он вот-вот рассвирепеет.
Я отправляюсь вместе с Жозефом; он еще бледней обычного; как всегда, молчит и медленно тащится. Время от времени он останавливается и морщится от боли. Мы идем по ходам сообщения.
Вдруг навстречу нам идет человек. Это Вольпат. Он говорит:
– Я пойду с вами до конца спуска.
Ему нечего делать; он помахивает великолепной витой палкой и щелкает, словно кастаньетами, драгоценными ножницами, с которыми никогда не расстается.
Пушки молчат. Там, где скат скрывает нас от пуль, мы все трое вылезаем из траншеи. Льет дождь. Выйдя, мы сейчас же натыкаемся на сборище солдат. У их ног, во мгле, на бурой равнине, лежит мертвец.
Вольпат юркает в толпу и протискивается к простертому телу, вокруг которого стоят эти люди. Вдруг он оборачивается к нам и кричит: