Огонь (сборник)
Шрифт:
Это был он, Андре Мениль, вымоченный дождем, облепленный грязью и покрытый пеной, замаранный, страшно бледный; уже четыре дня он сидел совсем рядом с нашей насыпью, в воронке от снаряда.
Между этим мертвецом, покинутым в своем сверхчеловеческом одиночестве, и живыми людьми, населявшими землянку, была только тонкая стенка из земли; я заметил, что место, куда я кладу голову, приходится как раз против ямы, где втиснуто это страшное тело.
Я отхожу от глазка.
Мы с Паради переглядываемся.
– Не надо пока говорить Жозефу, - шепчет он.
– Конечно, нет. Но сейчас...
– Я сказал капитану: "Надо бы у мертвого вынуть из кармана
Пронеслось легкое дуновение ветра.
– Пахнет!
– Еще бы!
Мы потягиваем носом; запах входит в наше сознание, вызывает тошноту.
– Значит, - говорит Паради, - из всех шести братьев остался один Жозеф. Вот что я тебе скажу: мне сдается, что и он не жилец на этом свете, недолго протянет. Этот парень не будет себя беречь, сам постарается, чтоб его укокошили. Хорошо, если ему с неба свалится удачная рана, а не то он пропал. Шесть братьев - это уж слишком! Правда?
Он прибавляет:
– Прямо диву даешься, что он так близко от нас!
– Его рука лежит как раз против того места, куда я кладу голову.
– Да, - говорит Паради, - правая рука, а на ней часы.
Часы!.. Я припоминаю... Мне почудилось? Приснилось? Мне кажется, да, теперь я почти уверен, что три дня назад, в ту ночь, когда мы так устали, я перед сном слышал что-то вроде тиканья часов и даже подумал: где они тикают?
– Да, может, его часы ты и слышал сквозь стенку, - говорит Паради, которому я это рассказываю.
– Часы идут себе, даже когда человек остановился навсегда. Чего там, этой штуке до нас нет дела; она спокойно переживает человека и работает, сколько ей полагается.
Я спросил:
– У него кровь на руках; а куда он ранен?
– Не знаю. Наверно, в живот; мне показалось, у него там кровь. Или в голову? Ты не заметил пятнышка на щеке?
Я припоминаю зеленоватое обезображенное лицо мертвеца.
– Да, правда, у него что-то на щеке, вот здесь. Да, может быть, пуля попала сюда.
– Тише!
– вдруг перебивает меня Паради.
– Вот он! Не надо было здесь оставаться.
Но все-таки мы не уходим, мы стоим в нерешительности, а прямо к нам идет Жозеф Мениль. Он никогда еще не казался нам таким слабым. Уже издали видно, как он бледен, осунулся, сгорбился; он идет медленно, усталый, измученный неотвязной мыслью.
– Что у вас на лице?
– спрашивает он меня.
Он видел, как я показывал Паради, куда попала пуля.
Я притворяюсь, что не понимаю, и отвечаю уклончиво.
– А-а!
– рассеянно произносит он.
В эту минуту я с волнением вспоминаю... Трупный запах! Он слышен; ошибиться нельзя: там труп; может быть, Жозеф поймет...
Мне кажется, что он вдруг почувствовал жалкий призыв мертвеца.
Но Жозеф молчит, одиноко идет дальше, исчезает за поворотом.
– Вчера, - говорит мне Паради, - он пришел сюда с миской, полной рису; он больше не хотел есть. Как нарочно (вот балда!) остановился здесь - и хлоп!.. Хочет выбросить остатки рису за насыпь, как раз туда, где сидит мертвый брат. Ну, этого я уж не выдержал: как схвачу его за рукав в ту минуту, когда он швырнул рис... И рис вывалился в траншею. Жозеф как обернется ко мне, весь красный, разозлился, как крикнет: "Ты это что? Да ты, часом, не рехнулся?" Я стою дурак дураком, что-то пробормотал, кажется, что я сделал это нечаянно. Он пожал плечами и посмотрел на меня, как задорный петушок. И пошел дальше. Пробурчал что-то и сказал Монтрелю: "Видал? Бывают же такие олухи!" Знаешь, паренек ведь горячий! Как я ни повторял: "Ну,
Мы молча уходим.
Мы возвращаемся в землянку, где собрались остальные. Это бывший офицерский блиндаж; поэтому здесь просторно.
Мы входим; Паради прислушивается.
– Наши батареи уже час, как нажаривают, правда?
Я понимаю, что он хочет сказать, и неопределенно отвечаю:
– Увидим, старина, увидим!..
В землянке, перед тремя слушателями, Тирет рассказывает казарменные истории. В углу храпит Мартро; он лежит у входа, и приходится переступать через его короткие ноги, как будто вобранные в туловище. Вокруг сложенного одеяла на коленях стоят солдаты; они играют в "манилью".
– Мне сдавать!
– Сорок, сорок два! Сорок восемь! Сорок девять! Ладно!
– Везет же этому голубчику! Прямо не верится! Видно, наставила тебе жена рога! Не хочу больше играть с тобой. Ты меня сегодня грабишь и вчера тоже обобрал!
– А ты почему не сбросил лишние карты? Растяпа!
– У меня был только король, король без маленькой.
– У него была "коронка" на пиках.
– Да ведь это редко бывает, слюнтяй!
– Ну и ну!
– закусывая, бормочет кто-то в углу.
– Этот камамбер стоит двадцать пять су, а какая пакость: сверху вонючая замазка, а внутри сухая известка!
Между тем Тирет рассказывает, сколько обид ему пришлось вынести за три недели учебного сбора от батальонного командира.
– Этот жирный боров был подлейшей сволочью на земле. Всем нам круто приходилось, когда мы попадались ему на глаза в канцелярии; сидит, бывало, развалясь на стуле, а стула под ним и не видно: толстенное брюхо, большущее кепи, сверху донизу обшитое галунами, как бочка - обручами. Ох, и лют он был с нашим братом - солдатом! Его фамилия - Леб: одно слово - бош!
– Да я его знаю!
– воскликнул Паради.
– Когда началась война, его, конечно, признали негодным к действительной службе. Пока я проходил учебный сбор, он уже успел окопаться и на каждом шагу ловил нашего брата: за незастегнутую пуговицу - сутки ареста, да еще начнет тебя отчитывать перед всем народом, если на тебе хоть что-нибудь надето не по уставу. Все смеются; он думает - над тобой, а ты знаешь - над ним, но от этого тебе не легче. На гауптвахту, и все тут!
– У него была жена, - продолжал Тирет.
– Старуха...
– Я ее тоже помню, - воскликнул Паради, - ну и стерва!
– Бывает, люди водят за собой шавку, а он повсюду таскал за собой эту гадину; она была желтая, как шафран, тощая, как драная кошка, и рожа злющая. Это она и натравливала старого хрыча на нас; без нее он был скорей глупый, чем злой, а как только она приходила, он становился хуже зверя. Ну и попадало ж нам!..
Вдруг Мартро, спавший у входа, со стоном просыпается. Он приподнимается, садится на солому, как заключенный; на стене шевелится его бородатая тень. В полутьме он вращает круглыми глазами. Он еще не совсем проснулся.
Наконец он проводит рукой по глазам и, словно это имеет отношение к его сну, вспоминает ночь, когда нас отправляли в окопы; осипшим голосом он говорит:
– Вот кавардак подняли в ту ночь! Что за ночь! Все эти отряды, роты, целые полки орали, и пели, и шли в гору! Было не очень темно. Глядишь: идут, идут солдаты, поднимаются, поднимаются, как вода в море, и размахивают руками, а кругом артиллерийские обозы и санитарные автомобили! Никогда еще я не видел столько обозов ночью, никогда!..