Шрифт:
Анри Барбюс
Огонь
Дневник взвода
Перевод с французского В.Парнаха
Анри Барбюc (1873-1935) - французский писатель и общественный деятель - коммунист. Всемирную известность принес ему роман "Огонь" (1916) - первое подлинно революционное произведение французской литературы XX века. Об империалистической войне 1914 - 1918 гг., о том, что произошло со многими участниками войны, ставшими революционерами, Барбюс рассказывает в романе "Ясность" (1919).
СОДЕРЖАНИЕ
М.Горький. Предисловие
I. Видение
II. В земле
III. Смена
IV. Вольпат и Фуйяд
V. Стоянка
VI.
VII. Погрузка
VIII. Отпуск
IX. Великий гнев
X. Арговаль
XI. Собака
XII. Портик
XIII. Грубые слова
XIV. Солдатский скарб
XV. Яйцо
XVI. Идиллия
XVII. Подкоп
XVIII. Спички
XIX. Бомбардировка
XX. Огонь
XXI. Перевязочный пункт
XXII. Прогулка
XXIII. Работа
XXIV. Заря
Памяти товарищей,
павших рядом со мной под Круи
и на высоте 119
А.Б.
ПРЕДИСЛОВИЕ*
______________
* Печатается по тексту: М.Горький. Собр. соч. в 30-ти томах, т. 24. М., 1953. В тексте М.Горького указание на страницы дано по книге: А.Барбюс. В огне. М., 1935, перевод И.Е.Спивака. Текст А.Барбюса цитируется М.Горьким в том же переводе.
– Ред.
В этой книге, простой и беспощадно правдивой, рассказано о том, как люди разных наций, но одинаково разумные истребляют друг друга, разрушают вековые плоды своего каторжного и великолепного труда, превращая в кучи мусора храмы, дворцы, дома, уничтожая дотла города, деревни, виноградники, как они испортили сотни тысяч десятин земли, прекрасно возделанной их предками и ныне надолго засоренной осколками железа и отравленной гнилым мясом безвинно убитых людей.
Занимаясь этой безумной работой самоистребления и уничтожения культуры, они, люди, способные разумно рассуждать обо всем, что раздражает их кожу и нервы, волнует их сердца и умы, молятся богу, молятся искренне и, как описывает это один из героев книги, молятся "идиотски одинаково", после чего снова начинают дикую работу самоубийства, так же "идиотски одинаково". На страницах 437 - 438 читатель найдет эту картину богослужения немцев и французов, одинаково искренне верующих, что в кровавом и подлом деле войны "с нами бог".
И они же затем говорят: "Богу - наплевать на нас!" И они же, герои, великомученики, братоубийцы, спрашивают друг друга:
"- Но все-таки как же он смеет, этот бог, позволять всем людям одинаково думать, что он - с ними, а не с другими?"
Мысля трогательно, просто, как дети, - в общем же "идиотски одинаково", - эти люди, проливая кровь друг друга, говорят:
"- Если бы существовал бог, добрый и милосердный, - холода не было бы!"
Но, рассуждая так ясно, эти великие страстотерпцы снова идут убивать друг друга.
Зачем?
Почему?
Они и это знают, - они сами говорят о себе:
"- Ах, все мы не плохие люди, но - такие жалкие и несчастные. И при этом мы глупы, слишком глупы!"
И, сознавая это, они продолжают позорное, преступное дело разрушения.
Капрал Бертран знает больше других, он говорит языком мудреца.
"- Будущее!
– воскликнул он вдруг тоном пророка.
– Какими глазами станут смотреть на нас те, которые будут жить после нас и душа которых будет наконец приведена в равновесие прогрессом, неотвратимым, как рок? Какими глазами они посмотрят на эти убийства и на наши подвиги, о которых даже мы сами, совершающие их, не
Опершись на палку, склонившись к нему, я слушал, впивая в себя эти слова, раздавшиеся в безмолвии ночи из этих почти всегда безмолвных уст. Ясным голосом он выкрикнул:
– Либкнехт!
И поднялся, не разжимая скрещенных рук. Его прекрасное лицо, хранившее серьезность выражения статуи, склонилось на грудь. Но вскоре он снова поднял голову и повторил:
– Будущее! Будущее! Дело будущего - загладить это настоящее, стереть его из памяти людей как нечто отвратительное и позорное. И, однако, это настоящее необходимо, необходимо! Позор военной славе, позор армиям, позор ремеслу солдата, превращающему людей поочередно то в безмозглые жертвы, то в подлых палачей! Да, позор! Это правда, но это - слишком правда; правда для вечности, но еще не для нас. Это будет правдой, когда ее начертают среди других истин, постичь которые мы сумеем лишь позже, когда очистится дух наш. Мы еще далеки от этого. Теперь, в данный момент, это правда почти заблуждение; это священное слово только богохульство!
Он как-то особенно звучно рассмеялся и задумчиво продолжал:
– Как-то раз я сказал им, что верю в пророчества, только для того, чтобы приободрить их и заставить идти вперед".
Но, говоря так, спокойный, мужественный человек, уважаемый всеми людьми своего взвода, ведет их на бессмысленную бойню и умирает на грязном поле, среди гниющих трупов.
Во всем этом ярко и насмешливо горит убийственное противоречие, унижающее человека до степени безвольного инструмента, до какой-то отвратительной машины, созданной злой и темной силой на служение ее дьявольским целям.
И близки и милы душе эти несчастные герои, но, поистине, они кажутся прокаженными, носящими в себе самих навеки непримиримое противоречие разума и воли. Кажется, что разум их уже настолько окреп и силен, что в состоянии остановить эту отвратительную бойню, прекратить мировое преступление, но... воли нет у них, и, понимая всю гадость убийства, отрицая его в душе, они все-таки идут убивать, разрушать и умирать в крови и грязи.
"- Битвы производятся нашими руками, - говорят они.
– Мы служим материалом для войны. Она состоит вся только из плоти и душ простых солдат. Это мы нагромождаем трупы на равнинах и наполняем реки кровью, все мы, хотя каждый из нас невидим и молчалив, ибо слишком велико наше число. Опустевшие города, разоренные села и деревни - это пустыни, лишившиеся нас или оставшиеся после нас. Да, все это мы - и только мы!
– Да, это правда. Война - это народы. Без них не было бы ничего, кроме разве перебранки издалека. Но войну решают не они, а те, которые правят.
– Народы борются теперь, чтобы избавиться от этих правителей. Эта война не что иное, как продолжающаяся Французская революция.
– В таком случае выходит, что мы работаем также и для пруссаков?
– Будем надеяться, что и для них, - согласился один из страдальцев.
– Народы - это ничто, а они должны быть всем, - проговорил в этот момент человек, вопрошающе глядевший на меня; он повторил неведомую для него историческую фразу, которой уже больше века, но придал ей наконец ее великий всемирный смысл.