Огненный рай
Шрифт:
— Ты так и не ответила, моя любовь, — пробормотал он, лаская языком ее ухо. — Скажи, что ты хочешь меня. — Его руки продолжали ласкать ее тело, горяча плоть, заставляя желать еще сильнее.
— Не буду этого отрицать. Я тяжело переживала нашу взаимную холодность последние недели. До боли хочу тебя.
Его рука нашла ее самое интимное место, от этого прикосновения у нее перехватило дыхание.
— По крайней мере, — произнес он, слегка касаясь ее губ, — хоть в этом ты честна.
Эштон опустил ее на коврик, продолжая ласкать, пока слезы не брызнули из ее глаз, и овладел стремительно и неистово. Страсть получила
— Эштон… — Чувства переполняли ее. — Эштон, пожалуйста… — Голос ее дрогнул, она не в силах была выразить то, что было в ее сердце. Он отстранился от нее, удовлетворенный физически, но негодующий душевно.
— Повторяешься. Что, пожалуйста? Может быть, хочешь сказать: «Пожалуйста, позволь отнести хартию моим друзьям-тори?»
Вскочив на ноги, он схватил фартук и выхватил документ из кармана — холодная реальность сразу же уничтожила блаженство их любви. Чувствуя себя уязвленной и напуганной, она схватила рубашку и быстро надела ее.
— Кому ты собиралась это отнести? — потребовал он ответа, потрясая перед ней хартией. — Прямо капитану Тэннеру? Так, так, значит, моя жена стала такой же хитрой и коварной, как и ее подруга мисс Примроуз.
Бетани вся похолодела: Эштон исчез в спальне и через несколько мгновений появился полностью одетым, с документом, торчащим из кармана жакета. Нахлобучив шляпу, он двинулся к двери, но был остановлен гневным окриком жены.
— Как ты смеешь! — Она преградила ему дорогу. — Ты еще осуждаешь меня, а что делал сам все эти месяцы?
— Отойди, — мрачно произнес Эштон. — Мне ясно, что нельзя хранить хартию в доме, где находишься ты.
— Ты такой же вор, как и я.
— Нет, есть существенная разница, любовь моя: ты украла у своего мужа, а все эти месяцы так убедительно говорила о необходимости взаимного доверия, что мне, вроде, нечего было опасаться. — Каждое его слово словно ножом пронзало ей сердце. — Но все это оказалось ложью, не так ли? Говоря о доверии, ты собиралась предать меня при первой же возможности.
— Не изображай из себя праведника, Эштон. Боже мой, каждый раз, когда ты выходил из этой двери и отвозил какое-то срочное сообщение или совершал какой-то акт саботажа, то предавал все, что мне дорого. Я — англичанка и верна своей стране так же, как ты своей — этим Независимым Штатам Америки, или как вы их там называете. И все это время от меня никто не услышал ни единого слова: молчала как рыба, когда тебе удалось предупредить фермеров острова Пруденс о предстоящем рейде Уоллеса, ничего не сказала о сожженном корабле «Сарторис», хотя догадывалась, что это сделал один из твоих друзей; даже словом не обмолвилась, точно зная, что твой друг Чэпин Пайпер спалил амбары Брентонов. И моему терпению пришел конец.
Страстность ее тирады привела его в изумление.
— Стало быть, объявляешь нам войну? Каким будет твой следующий шаг, Бетани? Ответишь ударом на удар?
— Не будь смешным, — сердито возразила она. — Но хотя бы подумай об этом. Мне надоело скрывать свои убеждения, и я намерена помогать англичанам сохранять здесь закон и порядок.
—
Бетани удивленно вскинула голову.
— О чем ты говоришь?
— О том, что не собираюсь больше притворяться — этот брак с самого начала был ошибкой, а со временем превратился в грустную шутку.
— Ты… уезжаешь?
Его смех вызвал у нее острую боль.
— Вся ирония заключается в том, что мне запрещено уезжать — принадлежу твоему отцу, связанный с ним договором, а с тобой — приказом полковника Чейзона. Приходится выбирать одно из двух: сбежать ночью и стать беглым рабом или помогать победить американцам, чтобы твой отец отпустил меня.
Его рассуждения поразили Бетани; несмотря на все попытки понять своего мужа, ей ни разу не пришло в голову, что у него есть собственные мотивы бороться за независимость своей нации.
— Разве ты никогда не задумывалась над этим, Бетани? — Должно быть, его поразила произошедшая в ней смена гнева смущением, и тон его смягчился. — Неужели не представляешь, что будет значить для нас двоих независимость от Англии?
— Нет, — дрожащим шепотом ответила она.
— Тогда есть время подумать об этом, о своем сыне, его сыновьях — твоих внуках. И решай, стоит ли жертвовать ради этого своей лояльностью.
Эштон ушел, а она осталась стоять, прислонившись лбом к двери, прикусив губу, готовая расплакаться.
Эштон возвращался домой с наградой «Дерево свободы» на груди, которая не доставила ему особой радости. Члены Комитета спасения, поднятые им среди ночи, получив хартию, высоко оценили его действия и от имени Сэмюэля Уорда, главнокомандующего Континентальной армией, вручили ему серебряный значок, так отметив его старания.
Поставив Корсара в конюшню, Эштон поспешил к дому. Конечно, его репутация среди патриотов неимоверно выросла, но она не принесла ему облегчения; мысленно он возвращался к спору с Бетани, снова и снова вспоминая, какой гнев охватил его, когда узнал о решении жены вернуть хартию. Но не в этом заключалась причина ссоры: дело не только в том, что жена воспользовалась его доверием, — с его стороны было бы глупостью надеяться, что когда-нибудь в ее лице обретет единомышленницу, — но ее решение активно поддерживать лоялистов еще крепче затягивало узел, связывающий его и ее отца.
Тяжело вздохнув, Эштон вошел в дом, пахнущий теплой печкой, травами и сушеными яблоками. Он остановился у постели и стал смотреть на прекрасное лицо жены, гладкую кожу щек со следами соленых слез, удивляясь, как же ей удается выглядеть такой невинной, простодушной, искренней, даже если говорит неправду.
Несмотря на произошедшее, вид спящей жены вызвал у него острое желание совершить для нее невозможное — достать звезду с предрассветного неба, бросить к ее ногам. Что за наваждение? Почему у него не исчезают такие чувства к женщине, которая вынудила его жениться, не поддерживает его в борьбе против империи? В смятении этих чувств родилась правда — это уважение к Бетани, ее упрямой гордости и неуемной лояльности. В постели, очутившись рядом с ней, он обнял жену — Бетани, не просыпаясь, повернулась, прижимаясь к его телу: во сне можно делать то, чего гордость не позволяет днем.