Огненный рай
Шрифт:
Подойдя к очагу, Эштон подложил сосновое полено на тлеющие угли, оно зашипело, издавая запах смолы. Но его все еще не покидало неспокойное чувство — в доме что-то не так.
И вдруг осенило: еще никогда ему не приходилось возвращаться в такой тихий дом и неестественную тишину; не видно Глэдстоуна, обычно встречавшего его радостными прыжками, чтобы лизнуть языком, — когда бы он ни возвращался, пес всегда встречал его радостным повизгиванием, весело виляя хвостом. Внезапно похолодевшей рукой Эштон толкнул дверь в спальню и заглянул в темноту комнаты. Прислушавшись, ничего не услышал — ни повизгивания Глэдстоуна,
Глава 9
Холодный ветер обжигал уши, снег запорошил шляпу и плечи, но Эштон бежал и бежал по лабиринту тропинок к большому дому; пусть она окажется там, бесконечно повторял он, пока слова не запечатлелись в его мозгу, — пусть будет там, и с ней ничего не случилось.
Он часто пытался заставить Бетани вернуться в дом родителей и жить привычной для нее жизнью, оставаясь формально его женой, — эта фраза срывалась с его губ в гневе, от безвыходности положения или когда видел, как она с трудом справляется с какой-нибудь домашней работой; тогда появлялось раздражение и злость на себя и ее сумасбродство, закончившееся участью жены крепостного.
Но она никогда не отступала от своего решения стать ему хорошей женой в полном смысле этого слова, с упрямством и гордостью заявляя, что ее место рядом с ним.
Но почему же теперь? Почему? Столько месяцев терпела его молчаливость, вспышки гнева, превышающие числом проявления страсти, а теперь вдруг согласилась с его предложением?
Ивы, запорошенные снегом, нависали над дорожкой, их обнаженные ветви стучали на ветру, как сухие кости.
Ответ очевиден — Рождество, а он не пришел домой и не поздравил ее. Его охватило чувство вины, когда представил, как Бетани ждала его, готовясь вручить свой подарок. И неважно, что он занимался спасением ее брата, — ей ведь об этом ничего не известно. Для нее важно одно — наступило Рождество, а он не пришел.
Эштон не заметил, как добежал до особняка. Окна парадного зала светились золотыми огнями, звуки музыки врывались в заснеженную тишину, доносился смех слуг и кучеров, ожидавших своих хозяев на конюшне и в экипажах, — семья Уинслоу всегда устраивала грандиозный прием в честь Рождества, открывая двери для многочисленных гостей, которые пили и танцевали до рассвета.
Он вошел на веранду. Сквозь застекленные двери, слегка затуманенные морозом, можно было разглядеть нарядные фигуры гостей, движущиеся в танце. Его взгляд скользил по блистающим золотом платьям, красным мундирам военных, напудренным волосам и безликим лицам и наконец остановился на той, которую искал, — головке с золотистыми волосами, обрамляющими бледное овальное лицо с большими грустными глазами.
Платье, которое он никогда не видел раньше, до странности старомодное, но удивительно идущее к ней, сшитое из блестящей бледно-розовой ткани, с небольшим вырезом, свободно ниспадало от груди, скрывая располневшую фигуру; бархатная ленточка с брошью из слоновой кости довершала ее праздничный наряд, — в отражении свечей и даже сквозь замороженные окна она представилась ему прекрасной богиней.
Неподалеку от нее собралось несколько женщин, бросавших осуждающие
Эштон узнал двоих, беседовавших с женой: похожую на птичку учительницу Абигайль Примроуз — он познакомился с ней в Бристоле, — державшую под руку военного с моноклем и в парике с косичкой, оказавшегося полковником Дарби Чейзоном.
Интересно, как объяснила Бетани полковнику отсутствие мужа? Возможно, щадя его гордость, поблагодарила за то, что тот способствовал их браку, или призналась, что ужасно несчастна? Эштону это было неведомо. По иронии судьбы, он хорошо изучил ее в повседневной жизни: как Бетани замешивает тесто, вяжет березовый веник, стирает и прочее; ему до боли знакомы ее проявления страсти во время занятий любовью; пробуждение по утрам, напоминающее цветок, раскрывающий свои лепестки навстречу солнцу, — но, к своему глубокому сожалению, не знал, о чем думает его жена. И только в одном Эштон был совершенно уверен — сейчас канун Рождества, и Бетани покинула его.
Рождественским днем Бетани заглянула в летний домик, вокруг которого царствовала зима: забытый и стылый сад, серое море внизу, бьющееся волнами о скалы; холодный ветер, проникая в не закрытые плотно окна, казалось, леденил душу, неосознанно подсказывая ей закрыть руками живот — это единственное место, куда нельзя допустить ни мороз, ни сильный ветер.
Сегодня, отдыхая в своей красивой розовой спальне, она впервые осознала радость будущего материнства: сначала ощутила еле слышное шевеление ребенка, затем более сильные толчки.
Эштон Маркхэм похитил ее сердце, разбив его на куски, лишил веры и энергии, с которой ей хотелось угодить ему; похитил ее душу, а своим предательством сделал ее черной и скорбной, но не может забрать у нее ребенка; что бы ему ни вздумалось, он не в силах распорядиться ее любовью к нему.
Бетани плотнее укуталась в коричневую накидку, сильный ветер затруднял дыхание, превращая его в ледяной пар.
— Молодая леди, — послышался позади резкий женский голос, — почему вы грустите в рождественский день?
Бетани очнулась от своих грустных мыслей.
— Доброе утро, мисс Абигайль. Счастливого Рождества.
Мисс Абигайль в большом, отделанном кроличьим мехом капюшоне, с раскрасневшимися от мороза щеками и кончиком крошечного носика, что выглядело совершенно неестественно на ее утонченном лице, с неподдельным изяществом поднялась по запорошенным снегом ступенькам летнего домика и уселась на скамейку, словно белочка на ветке дерева.
Бетани подвинулась, освободив для нее место. Мисс Абигайль острым взглядом осмотрела свою бывшую ученицу.
— Итак, ты не ответила на мой вопрос. Вчера вечером также избегала меня. Почему появилась на приеме у родителей так поздно, совершенно одна, будучи совершенно… беременной?
Бетани отвела взгляд, ей совсем не хотелось ни с кем делиться своими печалями, даже с мисс Абигайль.
— Переживаю из-за Гарри, — торопливо объяснила она. Даже о брате ей не так было больно говорить, как об Эштоне. — Уже несколько недель ничего не слышала о нем и начинаю думать, не произошло ли с ним что-нибудь неприятное в Провиденсе.