Оглашенные
Шрифт:
Посмотрим и мы. И не найдем слов. Шишкин, этот немец, спутал нам все сосны. Лежала тень. Стояла сосна. Меж корней последних береговых сосен тоненькой струйкой просыпался песок. В вершинах сосен застряло облачко. Северные, родные чувства переполнили душу ДД. Он ощутил себя чистым и молодым. Полным здоровья и сил, готовым к научному подвигу, да и вообще к будущему, которое почему-то именно эти древние реликты подтверждали. Не было в этих соснах никакой старости – одно лишь торжество трезвости. «Мама! – воскликнул про себя ДД. – Живу!»
– Так было до человека, – торжественно провозгласил ПП. –
ДД посмотрел на ПП сбоку, как очень большая курица. Такое же большое удивление выражал его профиль. Это как когда облако набегает, но еще не набежало на солнце, или наоборот: свет иронии, всегда оттенявший профиль ДД, затуманился облачком недоуменной веры: неужто… а может быть… а вдруг мы еще ранние христиане?.. а почему бы и нет?.. безумствуем как оглашенные… Повергли идолов – идолизировали Христа… повергли Христа – идолизировали человека… Пришла пора и себя повергнуть…
ПП бережно нес подобранную на берегу одну спичку.
Он отметил ногтем уже достаточно близко к донышку невидимую линию и строго глянул на ДД. ДД скромно отхлебнул. К последнему своему глотку ПП приготовился, как самурай к харакири. Он ловко чиркнул о кору сосны, затянулся, блаженно закатив глаза и подставив лицо солнцу. Затем сел по-турецки, установив бутыль промеж ног и нежно поглаживая ее, и стал потихоньку покачиваться, попивать микроскопическими глотками и затягиваться такими краткими затяжками, так же прикрыв глаза и тихонько, с удовольствием мурлыкая:
Айне кляйне папироссенНихт шпацирен нах цурюк!– Вы что, и в оккупации были? – насторожился ДД.
– В оккупации нет, а в плену был, – беспечно молвил ПП. – Да вы можете мне не верить, доктор…
И так же, не открывая глаз, он протянул ему самокрутку.
– Что это??
– Кайф, доктор. Нихт шпацирен… Скажите, доктор, какие механизмы регуляции численности популяции (хорошо я усваиваю, а?), кроме Гандона и Мальтуса, существуют у Хомо Сапиенса? Гомосексуализм?
– Хм. Любопытное соображение. В науке это рассматривается как атавизм программ сексуального обучения.
– Война?..
– И война. Все то, что и у других, плюс… Человеческий вид, можно сказать, только над одним и работает – над развитием этих механизмов. И у него и это не получается. Потому что он, видите ли, ПОКОРИЛ природу. Как ее можно покорить? Когда ты ее часть? Вот форма самоубийства. Рубить сук, на котором сидишь. Покоренная природа ответила ему тем, что отняла у него прежде всего естественные механизмы регуляции. Они, конечно, продолжают работать, но слабо. Без неумолимости закона. Перешли в состояние факторов. Очень помогали эпидемии, всяческий мор – чума, холера… Косили враз по пол-Европы. Тут наша доблестная медицина вмешалась. И, конечно, война. Но и она уже не справлялась, как ни развивай средства уничтожения. Тем временем срабатывали и другие факторы. Знаете ли, что автомобиль потихоньку-полегоньку, зато без передышки, передавил людей столько же, сколько обе мировые войны? А удобрения, а лекарства… Все наше «созидание» (ДД
– А вы гуманист, доктор… – бросил на него удовлетворенный взгляд ПП.
– И… и… – ДД прямо задохся от смеха. – И… пацифист!
– Завидую вам, – сказал ПП, глядя на катающегося от приступа смеха ДД. – Какой вы словили кайф!
ДД замер, наклонясь и не падая.
– Слышите?
– Нет, к сожалению.
ДД припал ухом к траве возле пустой бутылки.
– Наполеон чегой-то опять проигрывает, – сообщил он.
– Это травка говорит…
– Нет, бутылка! А травка: шу-шу-шу да шу-шу-шу…
– Травка всегда тихо говорит.
– Ш-ш-ш! Слышу… Нежно так: ты? я? здесь? да?..
– Стоп! – скомандовал ПП. – Смотри, не вывались в мантру!
– Зачем вы перебиваете! – обиделся ДД.
– Просто хватит, – молвил ПП с великой печалью. – Я кайф не словил.
Как странно они поменялись ролями! ПП вдруг стал белым клоуном, а именно ДД – рыжим. Море было – ковер и арена.
ДД прыгал по ковру, как обезьяна, ловко ловя руками что-то для нас невидимое, то ли бабочку, то ли муху, то ли свою птичку… ПП смотрел на него с ласковой печалью.
– Ловить… – ДД продолжал ловить воздух руками, давясь от смеха. – Кайф… Поймал! – И доктор медленно, по пальчику, разгибал кулачок. – Улетел, улетел! – радовался ДД.
И ловил снова.
– Сме… сме… – с великой скорбью, прикрыв глаза, стонал ПП. – Сме…
– Смех? – вдруг очнулся ДД. – Почему я так смеюсь? – Он все еще продолжал прыскать, как кипящий чайник, который только что выключили.
– Сме… сме…
– Смерть? – догадался ДД и перестал булькать. Но пар еще валил из его носика. – Что с вами, Павел Петрович?
– Сме… сме…
ДД тряс ПП, пытаясь привести в чувство.
– Сметана! – наконец ясно выговорил ПП, пристально взглядывая на ДД. – Доктор, вы чайник.
Наконец и ему удалось рассмеяться: ДД растерянно озирался по сторонам, словно ища чайник, не понимая, как он сюда попал.
– Что вы мне подсунули?!
– Травку, доктор, травку…
– Почему вы меня не предупредили? Это действительно нехорошо, не по-товарищески…
– Иначе бы вы его не словили. Это-то как раз по-товарищески было.
– Почему чайник? – ДД обиделся, как дитя.
– Простите, доктор. Я не в том смысле. Простите, что я вам кайф поломал. Завидно стало. – ПП поднялся: – Пойдемте, доктор. Пиво – тоже человек!
– Никуда я не пойду.
– Народ, лишенный пива… – мрачно изрек ПП.
– Перестаньте пудрить мне мозги!
– Народ, лишенный пива, недостоин звания народа! – закончил мысль ПП.
И они пошли. Дальше на север. Мимо реликтовой рощи. Не глядя на море. Лишенные пива.
Причем ДД каким-то образом по-прежнему сохранял свой профиль, ступая по кромке воды как бы по песочку, а ПП – анфас – грубо хрупал по крупной, раскаленной уже гальке.