Оглашенные

Битов Андрей Георгиевич

Дельфин молчал. Не в том, наконец, смысле, что как рыба (ДД, как вы понимаете, знал, что дельфин – не рыба): сказать было нечего. Причем именно тебе, ему, ДД…

Дельфин безмолвствовал. Будто чего-то ждал еще, а оно не наступало.

– Этот уже не оживет… – сказал ПП.

ДД так погрузился, что испугался не на шутку. Тишина лопнула – раскаркались чайки.

– Но воскреснуть он может…

– Дурак ты, боцман! – ДД от испуга почему-то прикрыл срам и смутился уже этого.

– Понимаю, – с подобающим выражением молвил ПП. – Бяда-а… Однако

я вас давно жду. Не откупориваю. – И он показал бутылку.

– Могли бы и без меня, – достаточно невежливо буркнул ДД.

Впрочем, не меньше зрелища чужой смерти потрясло его и возвращение ПП.

– Не мог, – отвечал ПП. – Деньги все-таки ваши. – И он засунул сдачу доктору в кармашек.

– Так вы же выиграли!

– Я играл на бутылку, а не на деньги, – с достоинством парировал ПП. – Отойдемте за угол, помянем раба Божия Дельфинария…

– Дельфинарий – это не имя собственное, а…

– Знаю, знаю… Давайте все-таки выйдем отсюда. – ПП подталкивал ДД как бы к выходу. – Я наметил местечко…

– За углом? – еще язвил, еще сопротивлялся ДД.

– Ага, – рассмеялся ПП. – Во-он за тем!.. – Он указал на близкий мысок.

– И он не раб Божий никак, – продолжал ДД, уже покорно следуя. – Это мы с вами рабы Божьи… А он…

– Мы-то как раз не Божьи! Мы – восставшие рабы, худшая из категорий: и раб, и не Божий, а он… Да, вы правы: он не раб, но он – Божий. Тварь Божья. Человек, подонок, почему такое слово ругательством сделал? Тварь – значит сотворенная Богом! Это все безбожие наше глаголет! Из уст гады прыгают!

– Но гады – ведь тоже Творения Божьи!.. – ловко возразил ДД.

– Ах, черт! Господи, прости! Вот попутал… Как я легко покушал, старый дурак! – Он был искренне огорчен. – А ведь правда, еще одно доказательство нашего непочтения к Творению. И я опять же прав! Но это, я вам скажу, тема… Это не так просто, с гадами… Вот позвольте… Сюда пройдемте… Славное местечко.

Они расположились.

ПП был как скатерть-самобранка. Это было такое местечко, даже с песочком, меж корнями большой сосны, все присыпанное иголочками, шишечками и прочей милой трухой жизни. Так вот, ПП уселся так, будто сам все это вокруг приготовил, достал прихваченный где-то по дороге стакан, звучно вытащил зубами пробку и набуровил в стакан, повыше половины.

– Вот, – протянул он ДД.

– Без закуски?..

– Мне и прессы хватит. – ПП выразительно понюхал пробку. – А вам… – Он бросил быстрый взгляд окрест и дотянулся до какой-то травки. Сорвал и протянул доктору: – Понюхайте, потом выпейте, а потом понюхайте. Очень помогает. Можете и пожевать, вреда не будет, но это, строго говоря, необязательно. Кто как любит, смотря по вкусу.

ДД и понюхал, и пожевал. И понюхал.

– Что за чудо такое?

– Не знаю, как по-латыни. А по-нашему «тускложил» называется.

ДД развеселился, так жадно ПП успел его догнать.

– Так ведь она не закупорена даже была, а лишь заткнута… Неужто вы не могли отхлебнуть по дороге?

– Как же я мог!.. – ПП был

искренне задет подобным предположением. – Вот вы говорите: гады… Гады у нас уже давно милиционеры, а не благородные змеи. И то и другое несправедливо. И по отношению к ментам, и по отношению к гадам. Оскорбление, как вы справедливо изволили заметить, всегда обоюдно. Неудача в сравнении – оскорбительна! Как видите, стиль – вещь настоятельная. Когда я был…

– Вы что, и милиционером успели побывать?

– Ну да. – ПП насупился. – Следователем. По особо важным. Исполнителем. Расстреливал несчастных по темницам. Выберу понесчастнее и пристрелю. – ПП заиграл желваками. – За кого же вы меня принимаете?..

– Но не за га… извините, не змеею же вы были?

– Вот чудак! Зме-е-еловом. Змееловом я был, понимаете? Так вот, благороднейшие, скажу вам, звери. Ни за что ни про что не укусят. Это я про вас…

– Да что вы, Павел Петрович… У нас, зоологов, слово «гады» вообще неоскорбительно. Законное название отряда животных, не более. Правда, они никак не звери, как вы изволили выразиться: звери – это синоним млекопитающих.

– Я и то даже знаю, доктор, – говорил ПП, с обидой наливая по новой, – что – пресмыкающиеся, а млекопитающие – без «ся», и видами животных вы меня не запутаете. Лучше сами мне скажите, к какому, например, виду принадлежит ланцетник?

– Вы и это знаете?! – восхитился ДД, занюхивая тускложилом.

– Вот вы говорите, смерть… – сказал ПП, занюхивая пробкой. – Вы ведь бывали в пустыне? Какая там благородная, сухая смерть!.. Ветер сдувает все эти шкурки, веточки, скелетики – один шорох и остается, как вздох. Растения – те даже гниют красиво. А мы? Из ума не идет этот дельфин… Как вы думаете, отчего он умер?

– Не знаю. Возможно, от естественных причин. От глупости, от случайной раны. Он был еще очень молод.

– Откуда вы решили? Он был вполне взрослого размера.

– Я понятия не имею о дельфинах, но есть ряд общих признаков. У львенка и слоненка, так сказать, у мышонка и лягушонка, у детеныша человека и неведомой зверушки. Ну, там, крутой лобик, короткий носик, круглые глазки – все это запрограммировано в нашем умилении, чтобы надрываться их кормить, защищать, не обижать…

– Обувать, обшивать… Ну вы – крутой, доктор! Ни слова о любви. Однако вот откуда все игрушки. Не ДЛЯ детей, а ИЗ детей. Принимаю! Значит, СВОИ его не могли обидеть?

– Не только не могли, но и странно, что упустили. Дельфины, насколько я помню, живут нуклеарными семьями, как люди. Причем в четырех поколениях.

– Что значит «нуклеарная»?..

– Муж, жена, дети. Но и бабушка с дедушкой. А у них еще прабабушка с прадедушкой.

– Гениально. Вы не выдумываете? Как же они его упустили?

– Как я могу знать – я же ученый. Мне надо знать УЖЕ, чтобы предположить ЕЩЕ. Ну, заигрался. Попал под винт. Нырнул слишком глубоко, нахлебался сероводорода, задохнулся… Но скорее всего – общая картина окружающей среды: он уже жить не хотел.