Однажды ночью
Шрифт:
– Так и сделаю, – сказал Колли и поднялся по узкой лестнице, которая вела в комнаты над кухней.
Мартин разлил чай в четыре чашки.
– Берите. – Он протянул одну Онслоу. – Как рука?
– Дергает, но, вероятно, это добрый знак. – Онслоу отпил чаю. – Меня уже ранили, много лет назад. Ничего, выживу.
Мартин подал чашку Аманде, однако та замотала головой, глядя на Реджи:
– Нет, это ему.
– Очень сомневаюсь, что сегодня он проснется: он потерял слишком много крови. – Заметив ужас в ее глазах, он обнял ее. – Не бойся, он проснется, но не сегодня.
Когда Колли спустился вниз, Мартин подал ему третью чашку, и все расположились перед очагом.
– Лошади в порядке? – спросил Колли.
– В порядке, я сделал все, что мог. – Мартин помолчал. – А где остальные лошади – отцовские хантеры, упряжные? Что с ними случилось?
– Продали. Много лет назад.
Мартин нахмурился. Отец умер всего год назад, а денники опустели значительно раньше.
Колли отставил пустую чашку и повернулся к Онслоу:
– Пошли, устроим тебя наилучшим образом.
Они стали подниматься наверх, а Мартин пересадил Аманду в кресло, которое только что занимал Онслоу.
Когда Колли вернулся в кухню, Мартин, глядя на Реджи, сказал:
– Думаю, комната уже нагрелась. Давай перенесем его. Это было непростой задачей. Несмотря на худощавость, Реджи оказался довольно тяжелым, а Мартин не хотел просить о помощи Колли: старик и так дышал на ладан. Мартину пришлось сделать остановку сначала в большом зале, потом наверху лестницы. К счастью, они добрались до комнаты без происшествий. Аманда поспешила вперед, чтобы откинуть одеяло и убрать грелку, предусмотрительно положенную Колли.
Мартин уложил Реджи, Аманда укрыла его и убрала волосы со лба.
– Нам понадобятся кирпичи, – повернулся Мартин к Колли.
– Я уже грею их внизу. Сейчас принесу.
Мартин подбросил дров в камин. Он обратил внимание на то, что ящики для угля и для дров полны. Он еще некоторое время постоял у камина, глядя в огонь и стараясь не смотреть по сторонам и не давать волю воспоминаниям.
Он не жалел о том, что комнату отдали Реджи: вряд ли он смог бы уснуть в ней. К тому же он уже не наследник, а граф, следовательно, его апартаменты дальше по коридору.
Колли принес нагретые кирпичи, завернутые в одеяла. Они обложили ими Реджи. Видя, что Аманда, такая же бледная, как Реджи, не сводит глаз с недвижимого тела, Мартин взмолился о том, чтобы раненый проявил хоть какие-нибудь признаки жизни. Но Реджи оставался без сознания. Мартин понимал: чем дольше продлится это состояние, тем меньше у юноши шансов. Однако он не считал нужным сообщать об этом Аманде.
Поблагодарив Колли, Мартин отпустил его:
– Иди спать. Утром увидим, как обстоят дела.
Колли поклонился и ушел.
Мартин посмотрел на Аманду, которая неподвижно сидела на кровати рядом с Реджи. Было уже далеко за полночь, всем требовался отдых, но Мартин знал, что она не уйдет со своего поста.
– Пойду поищу одеяла и подушки. – Он взял меньший канделябр и вышел. Аманда даже не повернула головы.
В коридоре он на мгновение остановился и пошел
Миновало более десяти лет с тех пор, как он в последний раз входил в материнский будуар. В детстве эта комната вызывала у него непередаваемый восторг, она будила его воображение и разжигала непреодолимое любопытство.
Комната осталась такой, какой он ее помнил: шелка, атласы, тяжелая парча и кружево. Даже султанский гарем не мог сравниться с ней по роскоши. Именно от своей красавицы матери он унаследовал необузданность и чувственность, любовь к ярким краскам и дорогим тканям. Закрыв за собой дверь, Мартин подошел к секретеру, стоявшему между окнами. Он без труда представил, как мама сидит за секретером, пишет письмо, потом поворачивается и встречает его своей веселой улыбкой – эта улыбка всегда была ее особенностью, ее величайшим даром.
В тот день она не улыбнулась. И не поверила ему, вернее, она не знала, чему верить. Она колебалась, не сразу предложила ему свою помощь и поддержку. И этого оказалось достаточно. Достаточно для того, чтобы жизнь, которую любили и она, и он, закончилась.
Мартин медленно шел по комнате, узнавая статуэтки, часы, нож для писем. Ему казалось, что вдохни он чуть поглубже – и почувствует запах ее духов, слабый под грузом миновавших лет, но все еще стойкий.
Напоминающий о ее присутствии, об улыбке.
Он уже давно перестал осуждать ее.
Мартин приблизился к кровати, застланной стеганым шелковым покрывалом, постоял немного, потом собрал шелковые и шерстяные платки, которыми, как всегда, изобиловала комната матери, шелковые диванные подушки с кисточками и спальные – с кружевом, сложил все это на кровати и завернул в покрывало. Взяв канделябр, он направился в обратный путь. У двери в свою прежнюю спальню он остановился и прислушался. Там было тихо. Оставив узел у двери, он двинулся дальше, к галерее. Мартин так хорошо знал свой дом, как будто это была его вторая кожа. Он прошел по всем комнатам первого этажа, проверил все окна и двери, дабы убедиться, что внутрь пробраться невозможно. Дом построил его прадед, построил на века, и долгие годы запустения не отразились на нем. Ткани и обивка сохранились во всем своем великолепии, скрытом под толстым слоем пыли и паутиной.
Удостоверившись, что никакой «разбойник» не нанесет им неожиданный визит, Мартин поднялся наверх и, открывая дверь, услышал, что Реджи бредит:
– Знаешь, ты выглядишь как молодая барышня, которую я всегда знал. Ты можешь доверять мне, дальше меня ничего не пойдет. Скажи, а мы – я имею в виду себя – должны отвечать перед святым Петром? Или можно просто войти, если на совести нет ни одного пятнышка? Уверен, на моей нет! Совсем нет. Ничего особо страшного.
Реджи метался по кровати. Когда Мартин закрыл за собой дверь, Реджи вдруг вытянулся и напрягся, затем начал дергать одеяло, а Аманда пыталась одеяло удержать. Мартин вспомнил, что точно таким же движением Реджи часто одергивал жилет.