Одна на миллион

Нельсон Джоанна

— Что ж, мне не привыкать быть головной болью моей мамочки и получать все причитающиеся в связи с этим шишки, — пробормотала Оливия, направляясь к лифту.

Лифт, как назло, тащился с черепашьей скоростью, и Оливия от нетерпения несколько раз притопнула каблучком. «Повезло» же ей встретиться со Стивеном именно сегодня, когда она чувствовала себя совершенно измотанной переживаниями и нескончаемой рабочей неделей! Стивен обещал заглянуть на следующей неделе… Она невольно усмехнулась, потому что на следующей неделе, для того чтобы выполнить свое обещание, ему придется поискать ее в Европе. Потому что с понедельника она в отпуске и…

Оливия не

успела додумать эту мысль, потому что лифт наконец добрался до нужного этажа и почти бесшумно распахнул двери. Пришлось напомнить себе, что до понедельника еще довольно далеко (целых четыре дня!), а сегодня ей предстоит невообразимо длинный рабочий день. Она вышла из лифта и направилась к своему кабинету.

Это был седьмой день нового периода ее жизни. Новый отсчет Оливия начала с того самого злополучного дня, когда она сгоряча решила, что ее мир в одночасье рухнул. Теперь Оливии так не казалось, но от этого ей было не легче. Оливия прошла в свой кабинет и, сняв жакет, бросила его на спинку роскошного дивана. Ее секретарь уже была на месте.

— Доброе утро, мисс Стюарт. Прекрасно выглядите сегодня.

— Доброе утро, Мелисса, вы сама доброта.

Слова ее верной секретарши были всего лишь данью традиции. Оливия абсолютно точно знала, что они не имеют ничего общего с тем, что есть на самом деле. Сегодня утром она слишком пристально изучала свое отражение и пришла к неутешительному выводу, что выглядит она просто ужасно.

— Хотите кофе?

— Да, пожалуйста. И пару таблеток аспирина.

Мелисса кивнула, ничем не выдав своих эмоций. Они работали вместе уже год, и за это время Оливия ни разу не потребовалось средство от головной боли, а тем более в начале рабочего дня. Она откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза. Все утрясется, сказала она себе, надо потерпеть, пройдет еще немного времени и все встанет на свои места, а моя жизнь войдет в привычную колею.

«Привычная колея» подразумевала время до знакомства с Мелом Андерсеном. Оно-то и повлекло за собой цепь событий, имевших весьма печальный финал. Мел казался очаровательным, добрым, понимающим… в общем, тем самым идеалом, о котором женщины могут лишь мечтать. Так решила Оливия, и ей казалось, что она влюблена и счастье так близко — стоит лишь протянуть руку… Но оно оказалось миражом, зыбким призраком, мгновенно растаявшим и оставившим по себе лишь горькие сожаления: ее история не закончилась хеппи-эндом под звук свадебных колоколов и взаимных клятвенных заверений в вечной любви и верности.

Что может быть банальнее, чем застать жениха в постели с женщиной? То, что этой женщиной оказалась приходящая горничная Мела, было еще полбеды. Хуже, что Мел нашел это событие весьма заурядным и в общем-то не выходящим за рамки приличий. Почему Оливия не позвонила и не предупредила о своем приходе? Он бы успел приготовиться, и тогда бы его дорогая Ливи не была так огорчена…

Огорчена?! Она должна была принять подобный поступок как должное и не обращать внимания на маленькие шалости почти что мужа?! Если Мел рассчитывал, что Оливия попеняет ему или, может, даже немного подуется и на этом все и закончится, то его ждало глубокое разочарование.

До сего дня Оливия фанатично стремилась к личному совершенству, каким оно виделось ей: самообладание в любой ситуации, хладнокровие и доброжелательность к окружающим. Она так старательно вживалась в эту роль, что не только ее окружение — семья, знакомые и Мел — поверили в постоянно демонстрируемый образ выдержанной и холодной леди, но и

сама Оливия почти убедила себя в этом. Поэтому вспышка ярости оказалась неожиданной не только для Мела и его горничной, но и для самой Оливии. Она превратилась в бурлящий лавой вулкан. Схватив с каминной полки китайскую вазу династии Мин — одну из любимых ваз Мела, очень дорогую и редкую антикварную вещицу — она метнула ее по направлению к ложу любви. Ваза ударилась в стену прямо над изголовьем кровати и рассыпалась примерно на миллион маленьких осколков, дождем осыпавших кровать. Мел со своей пассией успели вскочить на долю секунды раньше и поэтому избежали незавидной участи стать подушечками для булавок. Девица почти ползком покинула спальню, но Оливия этого даже не заметила. Все ее внимание было приковано к жениху. Увидев выражение ее глаз, и без того бледный Мел побелел еще сильнее и попятился, прижимая скомканную простыню к причинному месту.

Оливия огляделась, ища новую жертву, которую принесет на алтарь душившей ее ярости, и Мел с ужасом проследил за ее взглядом. Кроме угрозы причинения физического вреда, а может, даже гораздо больше опасности физической расправы, он боялся за свою коллекцию: вся его квартира была буквально забита дорогими и никчемными безделушками. Он так испугался за весь этот дорогущий хлам, что попытался жалкими оправданиями образумить Оливию. И сделал еще хуже. Мел не нашел ничего лучшего, как попытаться объяснить свой поступок тем, что Оливия отказала ему в близости, а его организм взрослого мужчины требует своего…

Новая волна ярости захлестнула ее так, что Оливия почти бессознательно двинулась вперед, чтобы нанести своему жениху удар по самому чувствительному месту, который наверняка надолго избавит Мела от желания искать подружку для постельных утех. Когда между ними осталось критическое расстояние в несколько футов, Мел наконец осознал серьезность и опасность ее намерений. Оливия и не подозревала, что ее очень вальяжный и даже медлительный жених обладает подобным проворством. И таким ужасным голосом. Мел вихрем пронесся вдоль стены, роняя мебель и свои дорогие безделушки и при этом пронзительно вереща, как попавший в силок кролик. Именно этот крик привел ее в себя…

Даже сейчас, спустя неделю, Оливия поморщилась, вспоминая эту сцену: трясущийся бледный Мел, кое-как прикрывающийся скомканной простыней и глядящий на нее с откровенным ужасом псины, которую везут на живодерню, осколки по всей комнате, перевернутая мебель… Оливия медленно шагнула назад. Потом еще шаг, еще, и, наконец, бросилась вон из квартиры, ощущая только гадливость, словно вляпалась в яму с дерьмом — как сама позже идентифицировала свои чувства. Но кроме этой гадливости она испытывала стыд за устроенную сцену. Стыд за несдержанность и проявление бешеного темперамента, совсем не подобающих настоящей леди.

Однако и это было еще не все. Главные испытания ждали ее впереди. Они начались с того момента, когда, вернувшись домой и застав все семейство в приятных хлопотах по поводу предстоящего торжества, Оливия заявила, что свадьба отменяется. Ее мать едва не впала в истерику; тетушка Анжелина потребовала нюхательной соли; мисс Адамc, пришедшая внести некоторые уточнения по организационным вопросам, весьма успешно делала вид, что упала в глубокий обморок; а сводный братец Оливии Эштон, некстати присоединившийся к компании, весьма настойчиво — впрочем, совершенно безуспешно — пытался перекричать возникший гвалт и выведать причины, побудившие Оливию сделать это нелепое заявление.