Одлян, или Воздух свободы
Шрифт:
– Говорю — мыть не буду. Прекратят швырять бумагу и харкать, вымою с удовольствием.
– Ишь ты, условия ставишь.
Димка был с Глазом в дружбе и пер на него мягко. Он думал: Глаз вымоет пол. Но тот наотрез отказался, и Димку заело.
– Мужики, что будем делать с Глазом?
В камере сидело человек двадцать. Все молчали.
– Я предлагаю за отказ от полов поставить ему двадцать морковок.
– Какие еще морковки, — возразил Глаз, — морковки ставят, когда прописывают.
– А мы тебе за неуважение к камере. Ты лётаешь больше других. Все моют, а ты не хочешь.
Мужики зашевелились. Никто не видел, как ставят морковки. Несколько человек поддержало Димку.
Видя, что уже половина камеры на стороне Димки, Глаз сдался:
– Ставьте. Но не двадцать, а десять. Согласны?
– Согласны. Кто будет ставить? — спросил Димка, крутя полотенце.
– Ты и ставь, — ответили ему.
Он того и хотел.
– Хорошо, палачом буду я, — сказал он и посмотрел на волчок. — Стоп, а если дубак увидит? За малолетку в карцер запрут.
– А пусть кто-нибудь на волчок станет, — подсказал Глаз.
Молодой парень, Ростислав, подошел к волчку и закрыл его затылком. Глаз лег на скамейку, и Димка отпорол его.
– Ну вот, — сказал он под смех камеры, — теперь на один раз от полов освобожден. — Я хоть и не был на малолетке, но поставил тебе морковки неплохо. Горит задница?
– Горит, — сказал Глаз, и мужики засмеялись.
Ростислав был тихоня, до суда находился дома и никак не мог привыкнуть к тюрьме. Он мало разговаривал, и его тяготил срок в полтора года. В детстве ему делали операцию, и тонкий ровный шрам тянулся по животу. Как-то он пригласил Глаза к себе на шконку и попросил рассказать, как ему добавили срок. Глаз рассказал.
– У меня тоже есть нераскрытое преступление, — сказал Ростислав.
– Тише. Ну и что?
– Боюсь, а вдруг мне тоже добавят? Может, пойти с повинной?
– Что за преступление?
– Да ларек прошлым летом обтяпал. Ящик сигарет и коробку конфет утащил. Шоколадные конфеты жена любит. Я думал — в ларьке и водка будет.
– Чепуха, нашел преступление.
Ростислав ничком лег на шконку и заплакал в подушку.
– Да что ты, — стал утешать Глаз, — из-за двух ящиков плакать. Если б ты кого-нибудь замочил.
Ростислав приподнял голову, смахнул слезы и тихо сказал:
– Да у меня жена только что родила, а мне полтора года за драку дали. Вдруг еще добавят.
– Да брось ты. Кто об этом знает?
– Никто.
– Ну и молчи.
– А старое преступление через сколько лет могут вспомнить и дать срок?
– Так, — вслух размышлял Глаз, — тебе бы за это была восемьдесят девятая, часть первая. Нет, наверное, часть вторая. Ну, надо чтоб несколько лет прошло, и судить не смогут.
Малолетки из пятьдесят четвертой кричали Глазу, чтоб он просился к ним. Но он не надеялся, что его переведут. А как заманчиво ходить на тюремный двор и колотить ящики. Несколько часов в день — на улице. «И потом, — размышлял Глаз, — ящики грузят на машины, а машины выезжают за ворота, на волю. Можно залезть в ящик, другим накроют — и я на свободе. Вот здорово! Ну ладно, выскочу я на свободу. Куда средь бела дня деться? Я же в тюремной робе. (Глазу еще перед судом запретили ходить
Глаз, чтоб задержаться в тюрьме, написал в областной суд кассационную жалобу. Он был твердо уверен, что ему ни одного дня не сбросят.
Скоро пришел ответ. Срок не сбросили.
20
Камера у взросляков перевалочная. Одни заключенные приходили с суда, другие ухолили на зону.
Глаза потянуло к малолеткам — перспектива побега жгла душу. Он взял у дубака лист бумаги и ручку с чернильницей, сел за стол, закурил и в правом верхнем углу листа написал:
«Начальнику следственного изолятора подполковнику Луговскому от осужденного Петрова Н. А., сидящего в камере № 82».
Пустив на лист дым, он посредине крупно вывел:
«ЗАЯВЛЕНИЕ»,—
и, почесав за ухом, принялся с ошибками писать:
«Вот, товарищ подполковник, в какой я по счету камере сижу, я и не помню. Все время меня переводят из одной камеры в другую. А за что? За нарушения. Да, я нарушаю режим. Но ведь я это делаю от скуки. Уж больше полгода я сижу в тюрьме. А чем здесь можно заниматься? Да ничем. Потому я и нарушаю режим. Я прошу Вас, переведите меня к малолеткам в 54 камеру. 54 камера на хорошем счету. А меня всегда садят в камеры, где нет порядка. А вот посадите в 54, где есть порядок, и я буду сидеть, как все, спокойно. Я к Вам обращаюсь в первый раз и потому говорю, что нарушать режим не буду. Прошу поверить».
Глаз размашисто подписал заявление и отдал дежурному.
На следующий день в кормушку крикнули:
– Петров, с вещами!
Когда Глаз скатал матрац, к нему подошел парень по кличке Стефан. Сидел он за хулиганство. Был он крепкий, сильный. В Тюмени в районе, где он жил, Стефан держал мазу. Однажды он схлестнулся сразу с четырьмя. Они его не смогли одолеть, и один из них пырнул Стефана ножом. Стефан упал, а они разбежались. Его забрала «скорая помощь». В больницу к нему приходил следователь, спрашивал, знает ли он, кто его порезал. Но Стефан сказал, что не знает, а в лицо не разглядел, так как было темно.
Когда Стефан выздоровел, он встретил того, кто его подколол, и отделал, чтоб помнил. Но тот заявил в милицию, и Стефану за хулиганство дали три года. Суд не взял во внимание, что Стефану была нанесена потерпевшим ножевая рана.
Стефан с Глазом тоже спорил на приседания и, как все, проиграл. Сейчас Стефан подошел к Глазу и сказал:
– Глаз, мне бы очень хотелось на тебя посмотреть, когда ты освободишься. Каким ты станешь?
Пятьдесят четвертая встретила Глаза ликованием. Вечером он читал стихи. К этому времени он выучил много новых. Знал целые поэмы. Парни балдели.