Одлян, или Воздух свободы

Габышев Леонид Андреевич

Последнее слово Глаз говорил один. Роберт и Гена отказались. Но и Глаз невнятно бормотал и скоро сел.

Ребят увезли на обед, а после обеда Глаза и Роберта спарили наручниками и повезли на слушание приговора.

Глазу и Роберту отшили статью восемьдесят девятую, а всем троим сняли девяносто шестую по амнистии. Приговор — справедлив: Глазу — восемь лет усиленного режима, Роберту — семь, а Гене — шесть. У Глаза и Роберта первое наказание — по три года — вошло в новый срок. До звонка Глазу оставалось шесть с половиной.

В

этот день он мало разговаривал с мужиками. Лежал на нарах и переживал. Хоть он и ждал, что ему примерно столько дадут, но все же до суда он был веселый. Срок — восемь лет — парализовал на некоторое время резвость Глаза. Надо теперь привыкнуть. Все же восемь лет. Глаз посчитал, сколько ему будет, когда освободится. Выходило двадцать три с половиной. Вера, конечно, к этому времени выйдет замуж. И у нее будет ребенок. «Эх ты, Вера, Верочка, я тебя потерял. Никогда ты не будешь моей. Но ничего, может, она к этому времени и не выйдет замуж. Ей тогда будет… так, двадцать два. Ведь не все же до двадцати двух выскакивают. Бывает, и в тридцать в первый раз замуж выходят. Конечно, она тогда будет не девушка. Да ведь она красивая, ее, конечно, возьмут замуж. Не просидит она до двадцати двух».

Он закрыл глаза, представил Веру, и ему захотелось взять ее смуглую руку в свою. Но даже в мечтах его рука не может дотянуться до Веры. Он делает последнее усилие и вот… коснулся! Он держит в своей, он гладит Верину руку. Но Вера непроницаема, она не улыбается, она с удивлением смотрит на него. «Боже, — подумал Глаз, — когда же я наяву возьму тебя за руку?.. Верочка, — повторял он это имя как заклинание. — Вера!..» Когда он думал о Вере, в его мыслях не пробегало ни одного блатного слова.

Так прошел день. Первый день после оглашения приговора.

«Восемь лет, — подумал Глаз, проснувшись. — Ну и х… на вас. Отсижу».

17

После обеда дверь камеры открылась. На пороге стоял, закрыв проем массивным телом, начальник КПЗ старший сержант Морозов.

– Петров, — сказал он, — мы сейчас к вам малолетку посадим, смотри не учи его чему не надо и не смейся над ним. Он с деревни. Первый раз попал.

Новичок в камере — это свежий глоток воздуха. Новичок — это воля. Новичок, а если он по первой ходке да еще деревенский да смешной, — это «ха-ха» до колик в животе.

Морозов освободил проем, и в камеру бойко вошел старик. Он был в расстегнутом зимнем пальто, в руках держал шапку. Камера встретила его взрывом хохота. Глаз быстрее пули соскочил с нар и кинулся к деду.

– Дедуля, родной, здравствуй! За что тебя замели?

– Замели? — переспросил дед, шаря по камере бледными, выцветшими и плохо видящими глазами. — По сто восьмой я.

– По сто восьмой! За мокрое, значит, — тише сказал Глаз и попятился от старика.

– Ты не пугайся, внучок, я только по первой части.

– А—а-а, я-то думал,

ты по второй.

Морозов закрыл дверь, но от нее не отошел, а стоял и слушал. Он любил пошутить и подобные сцены никогда не пропускал.

– Ты че, дедуля, старуху хотел замочить? — спросил Глаз.

– Не-е, молодуху. Старуху-то я давно похоронил. Царство ей небесное. — Старик снял пальто и расстелил на нарах.

– Дедуля, а тебя что, с Севера пригнали?

– Что ты?

– Да на дворе лето, а ты в зимнем пальто.

– Перин в каталажках еще не стелют. Лежать-то на нарах жестко.

– О—о, ты продуманный дед.

Дедуля, заулыбался.

– Та-к скажи, за что же тебя? — не унимался Глаз.

Дед сел на нары.

– Да соседку свою, Нюрку, из ружья пугнул.

– Вот это да, дед! Ты в камеру с собой ружье не принес?

– Не-е. — Дед засмеялся.

– Что же ты на Нюрку-то осерчал?

– Я на разъезде живу. У меня кроликов полно. Больше сотни. Летом они разбежались по лесу и шастали, как зайцы. А Нюрка с хахалем ловили их. Да хер с имя, не жалко мне их. Но они же мне и сто грамм никогда не нальют, даже если я и с похмелья. А тут я напился. Крепко. Смотрю — идет Нюрка. Я взял ружье да и на крыльцо. И трахнул перед ней в землю. А одна дробина, окаянная, в м… залетела.

Зеки от смеха затряслись на нарах, а Глаз сказал:

– Тебе еще одна статья будет.

– Какая?

– Сто семнадцатая.

В камере опять загоготали.

– Это что за статья? Я новый кодекс не знаю.

– Это, дедуля, из-на-си-ло-ва-ние.

Дед понял шутку и засмеялся.

– Дедуля, ты сказал, что новый кодекс не знаешь. А ты что, старый хорошо знал?

– Старый? Знал. Старый все знали.

– Ты в первый раз попал?

– В первый…— дед сделал паузу,— до войны.

В камере опять засмеялись.

– Охо! Ты сколько лет в тюрьме не был. Соскучился, наверное?

– Аха. Все спал и ее, родную, видел.

– Так, значит, ты еще до войны сидел.

– Сидел. И до той и до этой.

– До какой той?

– Да что с германцем была.

– А, четырнадцатого года. Вот это да! — воскликнул Глаз.— Неужто правда? А в каком году тебя в первый раз посадили?

– В девятьсот пятом.

– А сколько ты всего раз в тюрьме был?

– В тюрьме я три раза был. Да раз в Красной Армии.

– А с какого ты года?

– С тыща восемьсот восемьдесят девятого. Я взял обязательство до ста лет жить.

– В тюрьме, что ли?

– Почему в тюрьме? Я еще освобожусь. Поживу на свободе. Девок попорчу. Отмечу сто лет — и тогда на покой.

– Это что, дед, тебе в этом году восемьдесят было?

– Будет. В тюрьме буду праздновать. Я родился в октябре.

С приходом деда в камере стало веселее. Дед болтал не меньше Глаза. За свою жизнь он отсидел около пятнадцати лет, и тюрьма для него — дом родной.