Одлян, или Воздух свободы
Шрифт:
Глаз мотнул головой и еле выдавил:
– В копчик.
Взросляки заматерились: конвой пнул малолетку.
– Ничего, Глаз, терпи,— говорил в «воронке» крытник в зеленой болоньевой куртке. Это он принимал вещи от Глаза.— Придет время — и ты попьешь у них крови. И за нас тоже. Шакалы! — И крытник покрыл конвой трехэтажным матом.— Меня кличут Василек.— Он протянул Глазу руку.— Ты молодец. Мы-то сразу кишки спрятали. Чтоб тебя не подвести. Да они у нас и не стали бы спрашивать. Возиться с нами у них времени не было. Но ничего, все кончилось
– Я у пацанов полный кешель набил. А они забрали, когда я на оправку ушел. Сучары какие-то, вот падлы.
В боксике Василек отдал Глазу свою болоньевую куртку. Она была такая же, какую себе взял Томилец. О радость — носить такую куртку. Глаз расхаживал в ней по боксику, сунув руки в карманы.
Крытникам Глаз нравился. Они видели, что парню по кличке Глаз уготована такая же судьба, как и им: сидеть. В семнадцать — две судимости. Срок — восемь. А там, может, еще добавят. И пройдут у него лучшие годы в тюрьмах и лагерях. И отсидел он уже около двух. Да, лихо начало.
Дежурный по тюрьме, увидев Глаза, улыбнулся:
– Тебя же в колонию отправляли, а ты опять к нам?
– Нет мне жизни без вас. Сказали, езжай назад. Сидеть буду в тюрьме до конца срока.
Лейтенант опять улыбнулся.
В бане Сиплый тоже заулыбался, увидев Глаза:
– Обратно к нам?
– А как же! Соскучился по вас — и вернулся.
Для тюрьмы Глаз был свой. Даже начальство, когда он приходил с этапа, ему улыбалось.
24
Глаза посадили в ту же камеру. Половина зеков — новички. Он поздоровался за руку со знакомыми и остановился возле Кости Кобзева. И вновь тюрьма их скрестила.
В камере стало весело. Глаз задавал тон.
У Кости и Кобзева валом харчей. Глаз думал, что он пригласит погужеваться, но Костя, когда ел, даже не смотрел в его сторону.
В камеру Глаз пронес куртку. Сосед по шконке, молодой мужчина сказал:
– Отдай мне. Я через год освобождаюсь. Взамен дать нечего, есть только пятерка. Ты на этапе себе раздобудешь.
Глаз отдал куртку, взял пять рублей и курканул.
На следующий день Глаз написал домой письмо. Он просил мать приехать на свиданку. Скоро отправят на этап. Надо повидаться. Неизвестно, куда запрут. Но в этот же день он попал в шизо. В двадцатку. Эта камера на первом этаже служила штрафным изолятором для малолеток.
Он расхаживал по камере, впервые ругая себя, что попал в шизо. «Ведь должна приехать мать. А я здесь. Но ничего. Пока дойдет письмо да пока она собирается, и пройдут пять суток».
В окне не было стекол: летом из-за жары их разбили. Сейчас стояла осень, и холодный ветер гулял по камере.
Глаз принялся за приседания.
И победил холод.
Его подняли в камеру, и он сутки отсыпался, а вечером поддержал спор: просуществует ли город без деревни? Это был вечный тюремный спор, и Глаз вышел на середину камеры.
– Город без деревни подохнет. Вы всех кошек и
– Кошки будут ловить мышей, а собаки сторожить. Мы будем выращивать коров, свиней, кроликов, да все, что и в деревне, — сказал Рома Хуса (а на свободе — Хозяин Мыса) — ему за мокряк дали пятнадцать.
– А где вы корм возьмете? — возразил деревенский.
– Как где? Для свиней пищевых отходов хватит. Кролики зелень будут жрать — ее полно, коровам в черте города будем косить сено,— ответил Рома Хуса.
Камера разделилась. Деревенские говорили: город без деревни не проживет, городские, — а их было большинство, прижимали деревенских, криками затыкая глотки. Костя Кобзев был на стороне городских.
Пришел этап с Севера, и в камеру бросили новичков. Один из них по кличке Танкист. О нем Глаз да и вся тюрьма уже слыхали. Жил он в одном из северных районов Тюменской области и работал на лесоповале на гусеничном «ЭТС». Как-то после получки он напился пьяный, и его забрали в медвытрезвитель. Утром отпустили. Но зарплату, и притом приличную — около пятисот рублей,— менты ему не вернули. На его требование отдать деньги ответили: «У тебя с собой было около сорока рублей».
Работяга затаил злобу на ментов. Однажды, подвыпив после работы, он ехал на «ЭТС» в поселок. Впереди на мотоцикле с коляской пилили два милиционера. И он погнался за ними. Дорога была плохая, и он быстро догнал мотоцикл. Менты из мотоцикла выпрыгнули, и он, проехав по нему, понесся к райотделу. Около него стоял милицейский «ГАЗ-69», и он и его раздавил. Затем, дав газу, он залетел по крыльцу в здание милиции, вышиб двери и косяки, и «ЭТС» заглох. Когда Танкист из него вылезал, то дежурный ударил его кирпичом по голове, и он потерял сознание. Танкисту за такое преступление дали двенадцать лет, из них два года крытки. Он был молодой, лет около тридцати, симпатичный и до невозможности спокойный.
Открылась кормушка, и женский голос крикнул:
– Петров, подойди сюда!
Глаз подбежал к кормушке.
– К тебе на свидание приехала мать,— сказала женщина. Она всех заключенных водила на свидание. Глаз знал ее.— Но тебя сегодня забирают на этап. К этапникам тебя посадят после свидания. А сейчас вашу камеру поведут в баню. Ты побыстрей помойся, и я тебя из бани поведу на вахту.
Через несколько минут камера уже спускалась по витой лестнице. Глаз шел впереди заключенных, разговаривая с женщиной.
– Я быстро помоюсь. Вы можете сейчас на вахту и не ходить. Подождите меня. Я р-раз — и мы пойдем.
Когда шли мимо окон корпуса, Глаз решил крикнуть подельнику Роберту. Ему исполнилось восемнадцать лет, и он тоже сидел на втором этаже.
– Робка,— закричал Глаз, когда они проходили мимо окон,— меня забирают на этап!
– Давай, Глаз! — услышал он крик из окошка.
– И свиданка у меня сейчас,— добавил Глаз.
Когда Глаз отвел взгляд от окна, к нему подходил начальник режима майор Прудков.