Одержимый
Шрифт:
Фруктовый сад впереди становился все гуще. Деревья здесь были старше, их стволы шире, кора грубее и темнее — крупнее любого дерева, что я когда-либо видела. Гул нарастал по мере того, как листья над головой приходили в движение, хотя ветра не было, и я поняла тем бессловесным способом, которым понимаешь вещи во сне, что уже была здесь раньше.
Движимая воспоминанием, до которого не могла дотянуться, я вышла вперед, теперь уже ведя его за собой.
Я побежала, и он побежал со мной. Гул леса превратился в оглушительное жужжание, мое сердце колотилось в груди, но мы не
Пока заросли перед нами не расступились, обнажив то, что звало меня, что звало нас обоих.
Дерево перед нами было древним — настолько, что моя жизнь и жизни всех, кого я знала, казались крошечными. Его корни взламывали землю огромными, медленными волнами. Ветви наверху опускались вниз, словно лианы, пока глубоко не врывались в темную почву, разрастаясь, как храм в этом непостижимом месте. Там, где корни встречались с землей, росли маленькие светящиеся цветы невозможных расцветок — цветов, для которых у меня не было названий, цветов, которые существовали только здесь.
Я запрокинула голову, пытаясь разглядеть крону этой колоссальной жизни перед нами. Генрих стоял рядом, его пальцы все еще были сплетены с моими.
Мы долго стояли молча. Ветви двигались в медленном танце, так, как дышит спящее существо. Словно дерево было вовсе не деревом, а божеством, которое однажды решило пустить корни.
И плоды.
Они тяжело свисали с каждой ветки, и мои глаза не могли определить, что это такое. При прямом взгляде они менялись: от кроваво-красного до нежнейшего румяного персикового, а затем до темно-фиолетового цвета неба перед самым наступлением истинной ночи. Это был каждый фрукт и никакой одновременно. От него пахло теплым медом и такой сладостью, что во рту скапливалась слюна от желания.
Затем Генрих заговорил, и голос принадлежал не только ему.
— Ты нашла дорогу назад.
Я повернулась к нему. Он все еще был Генрихом, но его очертания снова обрели то самое свойство, то мерцание, а в глазах полыхало пламя куда более древнее, чем любой из нас.
Я потянулась к нему, обхватив его лицо ладонями.
— Отпусти его.
— Катарина, я не могу…
— Ты говорил, что создан служить мне. — Мой голос был ровным. Эта легкость удивила меня саму. — Ты говорил, что мне нужно лишь приказать тебе. Так вот, я приказываю тебе. Отпусти Генриха и выйди сам. Хватит прятаться внутри него, позволь мне увидеть, кто ты на самом деле.
Последовавшая тишина была абсолютной. Замолкли даже насекомые. Затем он наклонился, потершись носом о мою щеку.
— Я боюсь, Катарина. Я боюсь потерять тебя — потерять вас обоих.
— Не бойся, мой ангел.
Его глаза расширились. Затем Генрих закрыл глаза, а когда снова открыл их, они были только его — темные, теплые и внезапно растерянные — и он сделал резкий вдох, словно человек, вынырнувший с большой глубины. Его колени слегка подогнулись, и я поймала его за руку, поддерживая, а он крепко схватился за меня в ответ.
— Катарина, что…
— Я держу тебя, — пробормотала я. — Я держу тебя.
Позади нас воздух изменился.
Тьма сгустилась, искажая свет вокруг себя. Я почувствовала его прежде, чем увидела —
Он прислонился к стволу дерева, скрестив руки на груди.
Он был прекрасен так, что на него было больно смотреть прямо, так же, как на солнце — не потому, что оно жестоко, а просто потому, что это больше, чем способен вынести глаз. Он был высоким и темноволосым, его кожа излучала то же тепло, что и у Генриха, тепло земли, но более глубокое, более древнее. Его шесть крыльев, сложенные за спиной, состояли из чистого света и двигались с той же медленной, дышащей грацией, что и ветви дерева. Они не были сломаны или оторваны. Они были целыми, совершенными и искажали мир вокруг себя своей колоссальной силой.
Его глаза были красными. И терпеливыми. И очень, очень старыми. Вокруг его головы нимбом сиял раскаленный добела свет, венчая виски, и я чувствовала, как этот свет наблюдает за мной теми же древними глазами.
— Вот и я, моя голубка. — Его голос был низким рокотом далекого грома, звуком первого слова, когда-либо произнесенного во тьме.
Я не могла описать, что почувствовала, глядя на него сейчас. Это не было страхом или благоговением, хотя и жило по соседству с ними. Это было чувство возвращения домой после долгого отсутствия, словно его присутствие всегда существовало внутри меня.
Я выдержала его взгляд.
— Иди сюда.
Он преодолел расстояние между нами без единого звука, и когда остановился передо мной, он был достаточно близко, чтобы я могла почувствовать исходящий от него жар, и я поняла без слов: именно у этого жара учились звезды.
Я осознавала Генриха прямо за своим плечом; его дыхание выровнялось, рука легла мне на поясницу.
Утренняя Звезда посмотрел на него поверх моей головы. Между ними что-то произошло, какие-то переговоры, проведенные совершенно без слов. Затем уголок его рта приподнялся.
— Что ж, — произнес он. — Вот мы и здесь.
Мы.
Да, они оба.
Я потянулась назад к Генриху, направляя его руку на свой живот, в то время как сама подалась вперед к нашему ангелу, притягивая его рот к своему. Меня тут же сдавило между ними, и жар этого, реальность этого пробудили меня от того состояния сна, в котором я находилась. Свет поглотил нас всех, когда его крылья сомкнулись вокруг нас.
Тепло распространилось из-за грудины, растекаясь до кончиков пальцев рук и ног. Оно медленно наполняло меня, перетекая с моей кожи в Генриха, который тихо выдохнул мне в ухо.
— Что это? — спросил Генрих.
— Это, — ответил ангел, — то, из чего ты всегда был соткан.
Да — свет, сила и любовь. Его глубокий красный взгляд был полон такой тоски, но даже сейчас я не знала, смогу ли дать ему то, чего он по-настоящему желал. Но я могла дать ему это.
Ангел наклонился, его губы нашли то мягкое место за моим ухом, и я застонала, когда его зубы впились в плоть.
— На колени, — приказала я.
Он опустился на колени без колебаний, его руки обвили мои бедра.