Одержимый
Шрифт:
Когда они разомкнули объятия, Генрих медленно выдохнул. Он открыл глаза и нашел мой взгляд сквозь небольшое расстояние между нами, и от того, что было на его лице, у меня защемило в груди.
Наш ангел положил руку мне на плечо; его свет померк, когда тени снова окружили его, а в следующее мгновение его кожа изменилась, и он обвился вокруг моей руки. Его чешуя была прохладной и гладкой на моей разгоряченной коже, его вес — знакомым и успокаивающим.
— Пора.
Я потянулась к отягощенным ветвям наверху, и они склонились, пока один идеальный плод не лег мне в ладонь. Я
Плод был приторно-сладким, как и все здесь. Густой сок потек по моему горлу, когда я откусила от него, обволакивая каждый дюйм моего рта своей сахарной эссенцией. Но пока я кусала раз за разом, проступило нечто новое. Нечто резкое. Сначала оно было кислым, как свежий цитрус, а затем перетекло в горечь, подобно цедре того же фрукта. Оно прорезало глубокую, бесконечную мягкость сладости, словно зазубренный нож. Сладость плода — моей здешней жизни — была навсегда испорчена, нотки пепла и терпкости цеплялись за язык. Но я не могла остановиться.
Я вгрызлась в плод, разрывая его пополам голыми руками. Когда он треснул, еще больше сока пролилось на мои руки, и меня тянуло к нему, как пчелу к нектару. Я провела языком по рукам, слизывая дорожки сока. Я проследила эти непреодолимые линии обратно к плоду. Глубокая рана зияла в его сердцевине, переполненная этим непреодолимым нектаром на вкус как мед, пепел и грех. Мой язык ласкал края мягкой плоти, прежде чем погрузиться в теплую сердцевину, направляя все больше и больше сока мне в горло.
— Вот так, — прошипел змей. — Возьми все.
Пока я ела, видения проносились в моем разуме. Все, везде, и каждый, кто когда-либо был или будет, проходили сквозь меня, даже когда я не могла за них ухватиться. Меня подхватило течение знаний, но я не могла остановиться, съедая все больше и больше плода, пока больше не смогла сделать ни укуса, и река всего сущего выбросила меня на свой песчаный берег; я лежала на земле, тяжело дыша.
Мир медленно собирался воедино вокруг меня.
Генрих стоял на коленях рядом со мной. Его рука лежала на моем лице, теплая и уверенная, а глаза скользили по мне; в опущенных уголках его губ застыло беспокойство.
Я заставила себя сесть. Мои руки все еще были липкими от сока, запах — густым и непреодолимым; я взглянула на него — на этого человека, который стоял в свете, не ломаясь, который стал моим фундаментом, позволившим мне стать сильной.
Я протянула ему то, что осталось от плода.
Он посмотрел на него. Затем на меня.
Какое-то мгновение он молчал. Сад дышал вокруг нас, терпеливый.
Затем он взял его из моих рук и откусил; я смотрела, как его глаза закрываются, когда вкус обрушивается на него, на тот миг, когда сладость меняется, на легкую складку между его бровями, когда проступает горечь, а затем на следующий миг, когда что-то в его лице становится очень тихим и очень открытым, когда течение подхватывает и его.
Я держала его за руку, пока река несла его, и не отпускала, когда она увлекла нас обоих прочь.
1 Давайте,
2 …будут переполнены (Притчи, 3:10)
3 Я изолью на вас благословение до избытка (Книга пророка Малахии, 3:10)
Глава 29
Катарина
Я проснулась от запаха растущей зелени.
Долгое мгновение я не открывала глаз. Я лежала неподвижно и дышала — землей, мхом и сладким тленом опавших листьев, ярким, резким ароматом новых побегов, пробивающихся сквозь старую смерть. Никакого дыма или пепла. Никаких горелых волос или жарящейся плоти — тех запахов, что преследовали меня в кошмарах столько, сколько я себя помнила.
Только лес, живой и равнодушный, занятый своими древними делами.
Что-то наросло поверх меня. Я почувствовала это еще до того, как увидела — мягкие усики обвились вокруг моих запястий и лодыжек, вплелись в волосы. Когда я наконец открыла глаза, то обнаружила, что окутана плющом; его бледно-зеленые и нежные лозы, его листья распускались на моей коже, словно маленькие ладошки, тянущиеся к солнцу. Они оплели и Генриха тоже, связывая нас вместе в кокон новой жизни, словно сам лес заявил на нас свои права.
Я повернула голову и увидела его рядом с собой; его лицо расслабилось во сне, став более умиротворенным, чем я когда-либо видела. Линии напряжения, всегда залегавшие в уголках его губ, исчезли. Складка между бровями разгладилась.
Он снова был похож на самого себя.
Лозы переплели наши пальцы, и я не стала отстраняться. Я лежала там в зелено-золотом свете, пробивающемся сквозь кроны деревьев, и смотрела, как он дышит; каждый подъем и опускание его груди были благословением. Он был жив. Мы были живы. Это было по-настоящему.
Где-то над головой запела птица, звонко и беззаботно.
Я медленно села, и плющ отпустил меня с чем-то похожим на неохоту; лозы соскользнули с моей кожи и отступили в подлесок. Тело ныло, а мое платье — то, что от него осталось, — стояло колом от засохшей крови и пепла. Но под слоем грязи моя кожа была целой.
Я поднялась на дрожащих ногах и подошла к краю хребта, где лес обрывался. Внизу, в бледном свете раннего утра, раскинулась долина, а по склонам клубился туман.
А за долиной горел Бамберг.
Собора больше не было. Я видела то место, где он стоял — теперь лишь почерневшая рана, из которой все еще поднимались густые столбы дыма, размазывая по рассвету серые и оранжевые мазки. Друденхаус обрушился внутрь себя, словно раздавленный рукой какого-то великана. Целые улицы лежали в руинах, дома превратились в обугленные остовы, дворец Епископа — в пустую оболочку, все еще мерцающую тлеющими углями.
Я должна была бы что-то почувствовать. Ужас или, возможно, скорбь по единственному дому, который я знала. Может быть, даже триумф.