Одержимый

Торн Ава

— Ты боишься, Генрих? — спросила я, слегка скривив губы.

— До смерти. Не останавливайся.

Наши тени сошлись на мне, плотно обхватывая и давя до тех пор, пока я больше не смогла сопротивляться их весу, медленно опускаясь на него. Натяжение обожгло, и я прикусила губу, чтобы не вскрикнуть.

— Прими эту боль, моя голубка. Это единственный способ стать по-настоящему свободной. — За его глазами снова заплясал огонь, но это был не огонь костров, а огонь звезд, горящий так ярко, что вся тьма была изгнана.

Я опустилась ниже, и меня пронзила острая боль. Но тени

были здесь, лаская мой клитор и соски, пока я не раскрылась для него, и наши бедра наконец не соприкоснулись.

По правде говоря, это была такая малость, занявшая не больше мгновения — но сколько женщин сгорело за это? Были названы ведьмами и шлюхами, были сожжены за эту простую вещь?

— Да, я вижу твою ярость. Используй ее, моя голубка. Используй ее и возьми меня. Возьми силу, которую они так давно у тебя украли.

Я приподнялась и снова медленно опустилась. Затем снова, и снова. Он двигался вместе со мной, толкаясь вверх мне навстречу, и каждый толчок был резче предыдущего. Тени окружали меня, как во время мессы, но теперь я принимала их, пока они ласкали и поглощали меня.

Я потянула его голову назад за волосы и наблюдала, как его глаза закрываются в экстазе от этой грубости.

То восхитительное давление, которому он так хорошо меня научил, нарастало, а затем все изменилось. Тени стали плотными, поблескивая черной чешуей, когда они обвили меня. Прохладный поцелуй раздвоенного языка скользнул по моему уху.

— Назови мое имя, моя голубка. Произнеси мое настоящее имя, и все это может стать твоим. Но знай: пути назад не будет.

Когда-то я боялась проклятия, боялась его больше, чем костра. Но злом был не дьявол и не человек, а те, кто позволял власти оставаться бесконтрольной, гнить, превращаясь в эгоизм и жажду контроля. И ее величайшим союзником были не желание и тьма, а бездействие, когда у тебя была сила сделать большее.

Я вгляделась в свет в его глазах, затем наклонилась, целуя шрамы на его ключицах и плечах, прокладывая дорожку вверх по шее, пока не достигла раковины его уха, и голосом, более тихим, чем занимающийся рассвет, я прошептала его имя.

Тени взорвались.

Они хлынули в меня. Они обожгли и заполнили темным огнем каждую пустоту в моем теле и моей душе. Я не могла говорить, так как они заполнили мое горло, не могла стонать, пока они растягивали меня, пока мой мир не сузился до одного лишь ощущения его. Чешуя обвила мой живот, сжимаясь там, где он двигался глубоко внутри меня.

Мышцы этого тела бугрились, касаясь моей кожи так, как я никогда прежде не чувствовала. Темная дрожь пробежала от основания шеи до самых кончиков пальцев на ногах, заставив их сжаться. Оно обвилось вокруг моего торса, груди, бедер и сдавило — нежно, но сила и мощь, стоящие за этим, были неоспоримы. В груди жгло от попыток сделать вдох вопреки этому сжатию, даже когда оно подталкивало меня все ближе к экстазу.

Положив руку ему на грудь, я приподнялась так высоко, как только могла, раз за разом чувствуя, как каждый дюйм его тела погружается в меня. Каждый толчок был мантрой, каждый непристойный шлепок его бедер о мои — молитвой в этой часовне боли и смерти.

Я падала — падала

так глубоко, что река силы, текущая сквозь нас обоих, грозила смести меня. Тени сжались на моем горле до такой степени, что в глазах начало темнеть, и я была близка, так близка…

— Моя Катарина… — Золотой свет пронзил тени, и я увидела его таким, каким он был на самом деле. Мужчину настолько прекрасного, что солнце трепетало от страха перед его великолепием. Он был моим Генрихом, но он был чем-то большим. Его темные волосы были самим ночным небом, его теплая кожа — землей под моими ногами. Его глаза сияли светом каждой галактики, а его мягкие губы изогнулись в улыбке, которая расколола сами Небеса в вышине.

А глубоко под всем этим скрывался голод, грозящий поглотить все сущее. Голод более древний, чем горы, более глубокий, чем океаны, и весь он — до последней капли — был сосредоточен на мне.

Он посмотрел на меня снизу вверх темными, влажными от слез глазами.

— Я не был создан для того, чтобы править. Я был создан для того, чтобы стоять на коленях. Я был выкован для преданности, чтобы гореть ради чего-то достойного. — Его лоб прижался к моему. — Я так долго был без бога. Моя голубка, пожалуйста. Приказывай мне.

Сила осела в моих костях, в моей крови, в паузах между ударами сердца. Я почувствовала стены Друденхауса вокруг себя и знала, что могу обрушить их, как карточный домик. Я чувствовала город Бамберг за ними, со всеми его церквями, кострами и праведной жестокостью, и знала, что могу сжечь его дотла и посыпать солью землю, на которой он стоял.

Но сначала…

Я отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть на лицо Генриха.

— Мой, — произнесла я вслух и увидела, как он содрогнулся.

— Твой, — прошептал он. — До тех пор, пока не прозвучат последние трубы, и даже тогда ничто не сможет отнять меня у тебя.

Все стало предельно ясно. Существовал только он и все, что стояло на моем пути.

— Генрих… мой Генрих. Только мой. — Свет, скопившийся в его глазах, брызнул наружу, когда мое тело свело судорогой удовольствия, и я сжалась вокруг него, когда он излил свою силу в меня — волна за волной, пока она не выплеснулась из меня, а тени не заметались по полу.

Я поцеловала его, и тени запели. Где-то вдалеке я услышала, как стражники начали кричать, когда тьма хлынула под дверь моей камеры и открыла охоту на тех, кто подменил благочестие жестокостью.

Но я не переставала его целовать.

Пусть кричат. Пусть почувствуют, как гнев сотни поколений вливается им в глотки, пока они борются за каждый вдох.

Теперь у меня была власть, и у меня был он. Они взглянут на меня и содрогнутся в отчаянии.

1 И познаете истину, и истина сделает вас свободными (Евангелие от Иоанна, 8:32)

Глава 24