Одержимый
Шрифт:
— Я устала бояться.
Его лицо изменилось — больше не человек, но и не дьявол тоже. Нечто такое, чего этот мир не видел уже целое тысячелетие. Он протянул руки и накрыл мои ладони своими; его большие пальцы поглаживали стертую в кровь кожу там, где кандалы истерзали меня.
— Вот и она, — пробормотал он в мои волосы, наклонившись и глубоко вдыхая. — Вот та женщина, которую я ждал.
Он прижался губами к моему лбу.
— Однажды ты спросила, чего я от тебя хочу. Я хотел этого. Я хотел быть твоим. Не через соблазнение или манипуляцию, а потому что ты протянула
— Я всегда понимал тебя, Катарина, потому что я соткан исключительно из желания. Я желаю истины. Я желаю полного и абсолютного повиновения. Но превыше всего я желаю тебя.
Мои губы приоткрылись прежде, чем я смогла себя остановить.
— Нет, не делай такое лицо. Я никогда не произносил более правдивых слов. Ты думаешь, я пришел, чтобы развратить тебя, но правда куда проще. Я пришел, чтобы поклоняться тебе. Я чувствовал божественный свет Небес на своем лице и обладаю силой за гранью человеческого понимания. Но я никогда не чувствовал ничего столь же сильного и столь же чистого, как любовь, которую Генрих хранит в своем сердце к тебе. Нет силы ни на Небесах, ни на земле, которая могла бы превзойти ее. Нет такого Бога, который мог бы оторвать нашу душу от твоей. Поэтому знай, что каждый раз, когда ты улыбаешься, мы наполняемся такой радостью, что она едва не разрушает нас. Твой смех совершеннее любого ангельского хора. Я хочу, чтобы ты была моей, но я был твоим бессчетное множество жизней.
— Я так долго ждал во тьме, но меч всегда помнит свое предназначение. Такова моя любовь к тебе.
Я подержала его так еще мгновение. Ты знала. Ты всегда знала. Да, что этот мир устроен неправильно, и что я собиралась его изменить.
— Я готова исповедаться сейчас, святой отец.
Его руки легли мне на талию, пальцы впились в плоть.
— Я полна желания. Я хочу гораздо большего, чем то, что, как мне говорили, я должна иметь. Я хочу ходить в свете и не жить в страхе. Я хочу помогать изгоям и угнетенным. Я хочу освободить их из клеток, в которые их загнали власть имущие. Я хочу исцелять, и я хочу учить других, как исцелять.
— Да, моя голубка, да.
— Я хочу уничтожить это место и все остальные памятники, которые человек воздвиг во имя Всевышнего лишь для того, чтобы служить самому себе.
— И больше всего на свете я хочу тебя, Генрих. Я до боли жажду чувствовать, как ты двигаешься внутри меня, чувствовать твои губы на моей коже и мое имя на твоем языке. Меня не волнует, чего это будет стоить. Меня не волнует, кем мне придется стать. Ты мой, Генрих, и я больше не собираюсь притворяться, что это не так.
Его хватка стала такой сильной, что я понимала: на моих бедрах останутся синяки, но мне было все равно.
— Ты смотрел на меня, когда я была напуганной девчонкой, трусихой, но ты видел огонь. Ты видел, кем я могу стать. И я никогда не хотела ничего сильнее, чем быть ею для тебя — той версией себя, которую ты видел с самого начала.
Я посмотрела на него сверху вниз — на это древнее существо, сотканное из звездного света и тени, дрожащее под моими руками, как новорожденный
Я покончила с тем, чтобы быть незаметной.
— Посмотри на меня, — приказала я. Его голова мгновенно вскинулась, глаза распахнулись и загорелись страстью. — Ты мой. Скажи это.
— Я твой.
Я дернула за кандалы, которые все еще сковывали мои запястья, и они раскалились, но я не обожглась. Они упали на пол с окончательным лязгом, светясь красным. Я шире раздвинула ноги, юбка задралась, когда грубая ткань его сутаны потерлась о мое лоно. Под ней я почувствовала его твердость, и каждый дюйм моей кожи закололо от того, насколько все стало предельно ясно.
— Твоя сила — моя. Твоя преданность — моя.
— Да. — Теперь его трясло, все его тело била дрожь. — Да, моя голубка. Моя возлюбленная. Мое божество. Да.
Я улыбнулась, и тени сгустились вокруг нас, словно паства проклятых.
Они лизнули мои ноги, задирая юбку еще выше, пока я расстегивала его одежды. Мои бедра с силой потерлись о него, пока его глаза не закатились, обнажая передо мной изгиб его шеи. Я подалась вперед, всасывая мягкую плоть под его челюстью, пока на ней не остался глубокий красный след.
Мой.
Мои руки скользнули по его груди, обнажая для меня его плоть. Я поняла, что никогда не видела его — что он видел самые сокровенные части меня, а я так мало знала о нем. Мои пальцы очертили глубокие шрамы на его плечах, старые и новые следы от плети, спускаясь по ним далеко вниз по его спине.
— Теперь ты сомневаешься в моей преданности тебе, моя Катарина?
— Генрих, зачем ты…
Он перехватил мое запястье, возвращая мои пальцы к синяку на своей шее.
— Ты заявляешь права на меня сейчас, но я посвятил себя тебе давным-давно. Задолго до Вальпургиевой ночи я был твоим.
— Я никогда не хотела, чтобы ты страдал.
Его рука убрала локон с моего лица.
— Я это знаю. Но любить — значит страдать. Когда твое сердце находится в чужих руках — это опасно. Эта боль была ничем по сравнению с тем, что я чувствовал, когда противился тому, что было в моем сердце. Пожалуйста, не заставляй меня больше ждать.
Тени обвили мои бедра, его руки на моей талии подталкивали меня вперед. Я поцеловала его еще раз, нежно, потому что знала: после этого момента нежности больше не будет.
Я потянулась вниз, обхватив его через ткань бриджей, пока у него не вырвался тихий скулеж — отчаянный звук, разбившийся о мою кожу.
— Катарина, пожалуйста…
Я развязала шнуровку, высвобождая его член, и тени сомкнулись плотнее, пока я это делала. Головка блестела — подношение, от которого у меня пересохло во рту. Но мы уже прошли этап игр, и я приподнялась на коленях. Он направлял меня, пока мы не замерли на самом краю величайшего греха, оба неподвижные.
Его руки дрожали, прижимаясь ко мне. Я схватила его за подбородок, приподняв его так, чтобы любоваться каждой черточкой его лица.