Очаг на башне
Шрифт:
Протопоп Аввакум
В сущности, это два полярных состояния интеллигенции – между которыми её и крутит, время от времени выбрасывая аж за край.
Прикормленность и сравнительное благополучие при том или ином деспоте, возможность работать – не для себя, разумеется, а для него, – но все-таки неоспоримая возможность реализовывать свои способности и таланты; зато, однако, полная от него зависимость, вплоть до живота своего. Ну действительно, если не проявил таланта с пользой для деспота – что с тобой делать? Не оставлять же самого по себе! Делать-то с тобой
И на другом полюсе – полная ошеломленность после опьянения свободой, которая наутро оказалась совсем не похожа на ту, долгожданную… Полная личная ненужность в новом мире. Никто не помилует.
Потому что НЕ ДЛЯ ЧЕГО.
10. Товарищ Бероев
Я читал допоздна.
Под конец башка уже малость опухла от этих умствований – видимо, крупноватую дозу я попытался усвоить зараз. А усваивалось непросто. То одинаковость плоха, то, наоборот, разброд; впрочем, я тут не новость – ещё на заре цивилизации один из героев «Махабхараты», раздражаясь, что мир слишком сложен и неоднозначен, восклицал: «Противоречивыми словами ты меня сбиваешь с толку! Говори мне лишь о том, чем я могу достигнуть Блага!»
А, так? Ну слушай, проще не бывает: магазин примкнуть! Огонь во время комендантского часа открывать сразу на поражение. Патрулирование местности производится…
И тогда, разумеется, из каждой подворотни аналогичная простота: получай, фашист, гранату!
Вот и получился диалог равных. Думские прения. Беседа прошла в деловой, конструктивной обстановке. Стороны обсудили… И, главное, все только тем и занимаются, что достигают Блага. Стопроцентная занятость.
Однако оставлять текст на полуслове – вернее, полумысли – мне было невмоготу. Увлекся. Заразился.
Умен ты, Сошников, думал я, в начале четвертого укладываясь спать. Умен, лох ты мой серебристый.
Но дальше-то что?
Ценностные координаты…
А ведь он надорвался, Сошников. Надорвался под неподъемным грузом высших задач, которые сам себе придумал; теперь в этом сомневаться уже невозможно. И побежал на рынок отдохнуть. Быть таким, как он описал, он не хотел, но… Понять ошибку – значит, начать её исправлять, да, конечно; однако чтобы завершить её исправлять, надо не только понять, в чем ошибка. Не худо бы ещё понять, в чем её нет.
Я перевернулся с боку на бок.
Дальше-то что? Он тоже не знал.
Нанизать такую уймищу умных слов и фраз и доказать неопровержимо: нужна вера. Вера нужна!
А вот ее-то и нет. От умных мыслей и неопровержимых доказательств её все равно не прибавляется.
Тогда – геть на рынок.
А у меня с этим как?
Опять перевернулся.
А Бережняк?
Вот уж ему веры не занимать – но во что? Так сразу и не сообразишь. В государство? Нет. Как я понял, для него государство российское, при всей к нему не поймешь какой любви, лишь средство, инструмент – то есть, по Сошникову, он тоже функционирует в рамках этой самой парадигмы православной, только в её грубо усеченном, без
Лучше рынок, чем такая вера.
Наверное, не я один до сей глубокой мысли додумался. За последние полтора века примеров, её доказывающих, была такая убойная прорва, что и слепой-глухой мог её усвоить – на ощупь. Даже если пальцев после лагеря некомплект.
Потому рынок и побеждает. Не он всемогущ – мы безоружны.
Хорошо ли, что он побеждает? Сошников утверждает, что нет. Складно утверждает, но вряд ли его складные фразы меня бы тронули, если б я сам не ощущал: что-то тут не то. Некрасиво как-то, не по-людски.
А утром, занимаясь рукомашеством, я понял, что в навороте последних событий мелькнула ещё одна странность – такая мелкая, что я её, собственно, и не отследил, только занозил душу. И вот теперь заноза догнила до того, что сознание обратило на неё внимание. Странность вот какая: жена Сошникова была готова к тому, что с её бывшим мужем должна произойти какая-то беда. И очень ненатурально сокрушалась о срыве его зарубежной поездки.
Жена-то тут при чем?
А дочка сказала: жене отнюдь не по нраву был отъезд Сошникова.
И антивирус в виртуальных погонах. Его интересовало – как и в случае со мной, кстати! – кому жена говорила о готовящемся отъезде.
Искал утечку?
Так кустарно искал утечку эфэсбэшник? Держите меня трое…
Ну и клубок.
И, со слов дочки, мама сказала антивирусу какую-то очень странную фразу, обрывок фразы… Я же вам сама. А потом, как выразилась дщерь, осеклась и сидит в перепуге.
Жену придется прояснить. Не хочу я оставлять в тылу такое.
Вот так я спозаранку решил, но мне не дали. Все разъяснилось само собой в рабочем, так сказать, порядке.
Репродуктор на кухне пропиликал девять ровно и принялся вываливать очередной ворох тошнотворных новостей, когда в комнате заблеял телефон. Я двинулся туда, поспешно дожевывая и доглатывая. Почему-то мне казалось, что это Кира, и нарочито осаживал себя, не бежал, хотя пуститься вскачь ноги так и норовили. Умом я знал, что это не может быть Кира. Просто очень хотелось. Но опять-таки умом я соображал, что, даже если это она звонит, и вот сейчас я подниму трубку и услышу её голос – какие слова мы начнем говорить друг другу?
Никаких.
Так что это не могла быть она.
– Алло? – спросил я.
Конечно, голос был мужской. Серьезный, крепкий голос. Незнакомый.
– Могу я попросить Антона Антоновича Токарева?
– Я у телефона.
– Очень приятно. Извините за несколько ранний звонок, но дело довольно спешное, а вчера я, хоть и звонил вам несколько раз, вас не застал.
– Вчера я был у родителей и вернулся очень поздно.
Чего это я объясняюсь неизвестно перед кем, одернул я себя. Странно. Мне это не было свойственно.