Очаг на башне
Шрифт:
Читать подряд наукообразную тягомотину величественной, как принято было говорить, Программы – не было никаких человеческих сил; глаза, как бойкие лягушки, сами собой запрыгали по строчкам, слизывая мух пожирнее. «Коммунизм – это бесклассовый общественный строй… с полным равенством… где вместе с всесторонним развитием людей… свободных и сознательных тружеников… все источники общественного богатства польются полным потоком…»
Вербицкий выронил брошюру, и та рыхлым комом глухо шмякнулась об пол.
Лезть в статьи Сахарова и, тем более, в бесчисленные нынешние речи и программы он не
На то, что мы, выкручивая один другого, как белье выкручивают, отжимая – вдруг сотворим все новое, и тогда оно уже само всех нас осчастливит, рассчитывать теперь не приходится. Только на себя – и друг на друга. Пора. Сегодня и самим.
Он аккуратно положил недокуренную сигарету на край пепельницы и снова наклонился над пишущей машинкой, которая так и жила с ним единственной его опорой – с тех самых светлых, странных и по-своему тоже жестоких времен.
И продолжение потом напишу. И про сына их напишу. Надо спросить, где он теперь, я же ничего о нем не знаю.
«Резкими фехтовальными взмахами, звеня, соударялись и перехлестывались судьбы. Казалось, опрокинуло некую плотину, и все, что он узнал или почувствовал за эти годы, вдруг обрело смысл, получило наконец вещество и лихорадочно принялось распоряжаться им, строя себя. Даже то, что, пока он – в одиночестве и прокуренной трескучей тишине, она – там, кормит того, спит с тем, вызывало лишь добродушную улыбку, ибо самое главное, что может женщина, она все равно делала здесь, и он лился в нее, как муж, падал в нее, как зерно, как звезда, и через неё – в полуденную свободу неба, в ослепительную лазурь. В людей».
Теперь это было правдой.
11. Грязный наймит империализма
И выпал снег, и растаял снег, и выпал снова.
И я шагал по серой полупрозрачной слизи, расшмякивая её толстыми подошвами предусмотрительно надетых теплых башмаков. Мне сегодня долго ходить.
Кишел час пик. И уже смеркалось. И все было серым – даже воздух, мокрый насквозь и мутный от серой влаги. Меня то и дело толкали измученные толчеей люди, вконец сатанеющие от малейшей дополнительной преграды – особенно в горячих точках: у выходов из метро, возле остановок… И я толкал; ничего не попишешь, идти-то надо.
– Первый троллейбус, подходит к остановке, – сказал голос Бероева из ворса моей шапки, прямо над ухом.
А когда из присевшего на остановке троллейбуса, заваленного на бок весом прущей на выход толпы, принялись, как мокрая картошка, вываливаться люди, я пошел напролом и толкнул одного из прыгнувших в слякоть особенно сильно. Он едва не упал, и я поддержал его:
– Простите…
Он обернулся.
– Ба! – воскликнул я. И обрадовался. И остановился, продолжая на всякий случай поддерживать его за локоть. – Ну и ну! Вот так встреча!
У него заморгали глаза – не веками, а где-то внутри, в подноготной; он очень быстро ерзнул взглядом вправо-влево, словно проверяя что-то.
Например, один ли я.
Или: нет ли щелки, чтобы юркнуть.
Но коловращение толпы приплюсовало нас друг к другу.
– А я ведь вас искал, Сергей…
Все. Есть зацеп. Локоть можно выпускать, теперь не убежит. Сам за мной поскачет, ведь надо же узнать, зачем я его искал. Да вдобавок и выяснил уже, что в редакции он не числится.
Теперь толпа только мешала. Она свое дело сделала, не дала разомкнуться в первые мгновения. Теперь, наоборот, могла растащить.
– Сергей Васильевич, простите, но раз уж так получилось – давайте отойдем на пять минут, если вы не против. Вы не очень спешите? – просительно, даже как-то умоляюще, сказал я. Вальяжный барин, привыкший к комфорту, уюту и достатку, но нежданно попавший в невразумительную беду.
Это я о себе. Вернее, о своей маске.
– Нет, совсем не спешу, – ответил антивирус, приходя в себя. Нервы у него были высший сорт. Пока я выдавливал униженные обрывки начальных фраз своей роли, он успел настолько взять себя в руки, что сумел приветливо мне улыбнуться. – Что такое стряслось, Антон… э-э… Антон Антонович?
– Ох, сейчас расскажу, – и я, снова взяв его за локоть – но теперь уже с демонстративной целью: чтобы показать, как боюсь с ним разминуться, – поволок Жаркова по'альше от свалки при содрогающихся перепонках троллейбусных дверей.
– Я проверял… – растерянно и обескураженно лепетал я, пока мы в лавировку пробирались к углу ближайшего дома, где людской поток не грозил нас смести и растолочь. – Я проверял, ваша статья в «Деловаре» ещё не вышла…
– Так быстро дела не делаются, – с достоинством, совсем уже придя в себя, отвечал Жарков. – Послезавтра, может быть.
– Со мною после вашего ухода странные дела твориться стали, – сбивчиво заговорил я, когда мы остановились. Жарков пристально уставился мне в лицо. – И кто-то явно втягивает меня в игру, которая мне совершенно не понятна. Но, по-моему, очень неприятную игру, опасную…
Бероев мне и поверил, и не поверил. По-человечески поверил – но как полковник конторы не смог поверить, не смог заставить себя поверить НАСТОЛЬКО, чтобы немедленно заняться Жарковым всерьез. Тут он должен был быть уверен не на сорок, а на девяносто процентов. Потому что – коллега. Одного муравейника. Чтобы взять в разработку, скажем, меня, хватило бы и тридцати процентов, это товарищ Бероев честно признал, по-товарищески – но тут…
А время дорого.
Впрочем, оно всегда дорого.
И мы, не отходя от кассы, вместе придумали простой, как мычание, план. Но, собственно, набор шаблонов у спецслужб не так велик, и очень редко каким-нибудь гениям удается его хоть как-то разнообразить. Суть, как я понял, не в принципиальной новизне – именно экстравагантные методики, как я понял, легче всего раскалываются противником; суть в применении того или иного штампа там, тогда и таким манером, чтобы он наверняка сработал. Простенько, правда? Но, поразмыслив, в это можно поверить; в конце концов, люди практически одинаковыми движениями дают друг другу в нюх уже много тысяч лет, и коллизия эта в каждом конкретном случае для каждого конкретного потерпевшего оказывается совершенно внове.