Обязан выжить
Шрифт:
— Значит, Мойше… Не из Привислянского ли края?
— Да… — протянул Мойше-Миша и, удивленно воззрившись на Иртеньева, в свою очередь поинтересовался: — А пан?
— С Волыни, — усмехнулся Вика и уточнил: — Из-под самого Кременца.
Увесистая пивная кружка чуть было не выскользнула из Мишиных рук, но он тут же поставил ее на мокрый поднос и быстро, глотая в спешке окончания слов, заговорил:
— Это ж надо! Надо… А может, пан и про Залисоче слышал?
— Даже бывал.
— Да? — Теперь уже оба карих глаза с восторгом уставились на Иртеньева, и Миша-Мойше вежливо поинтересовался: — А пан…
— Алекс, — Вика назвал первое подвернувшееся имя.
— Пан Алекс, — послушно повторил новоявленный земляк и ждуще посмотрел на Иртеньева. — А корч му на выезде вы, случайно, не видели?
— Ваша? — догадался Вика и подтвердил: — Конечно, видел. Там рядом еще статуя какого-то святого на перекрестке.
Самое удивительное, но он действительно помнил эту самую корчму и даже каких-то замурзанных еврейских мальчишек, которые постоянно крутились там на дворе.
— Так это что же, пан Алекс! — радостно произнес Миша-Мойше. — Возможно, мы видели друг друга еще тогда?
— Очень даже… — с готовностью согласился Вика.
— Это же надо!.. — заново начал было причитать Мойше-Миша, но ему помешал здоровенный мужик, подкативший к стойке пивную бочку и с грохотом поставивший ее на попа.
— Ну наконец-то! — недовольно проворчал Мойше-Миша и, ловко выбив чоп, вставил в отверстие трубку насоса.
Потом последовало несколько энергичных движений рычага, и уже через минуту перед Иртеньевым оказалась украшенная шапкой пены кружка со свежим пивом. Вика посмотрел на закуски, выглядывая, что бы такое взять, но Мойше-Миша, перехватив его взгляд, тут же стремительно нагнулся и уже откуда-то из-под прилавка забубнил:
— Ой, так вы же кушать хотите… И не смотрите на витрину, там все давно позасыхало! Я вот сейчас…
И точно, Мойше-Миша почти сразу поставил возле полной пивной кружки тарелку с отварной телятиной, малосольными огурчиками и половинкой сочной синеватой луковицы.
— Вот, прошу, кушайте!
Мойше-Миша снова нырнул под прилавок, и рядом с тарелкой появилась розетка, наполненная горчицей, и аппетитно пахнущий ломоть хлеба. У Вики потекли слюнки, и, тут же вооружившись вилкой, он принялся уписывать за обе щеки.
Когда на тарелке от мяса остались только горчичные разводы, Мойше-Миша одобрительно крякнул и спросил:
— А вы теперь тоже живете в этом городе?
— Нет, — Вика с наслаждением отхлебнул пива из кружки. — Я проездом. Хочу у теплого моря погреться.
— А если не секрет, откуда? — осторожно поинтересовался Мойше-Миша.
—
По собственному опыту Вика хорошо знал, что ложь улавливается на интуитивном уровне, и поэтому, по возможности, предпочитал в скользких ситуациях говорить правду. Видимо, фраза сработала должным образом, поскольку Мойше-Миша немедленно оживился и предложил:
— Я, конечно, извиняюсь, но вот вы на курорт едете…
— Ну да, а что? — Вика поставил кружку на прилавок.
— Видите ли, костюм ваш… — Мойше-Миша скорчил умильную физиономию и сделал неопределенный жест.
— Ну что, костюм, — Иртеньев вздохнул. — Какой есть…
— И я об этом, — мгновенно оживился Мойше-Миша. — У меня тут есть такой себе Фима Либерзон, так он таки-да, портной. И, если пожелаете, соорудит вам такой костюмчик!
— А возиться долго будет? — всерьез заинтересовался Вика.
— Да чуть ли не сразу! — с жаром заверил Иртень ева Мойше-Миша, но, на всякий случай, добавил: — Конечно, он на вас немножко заработает, но это, вы мне поверьте, будет люкс-цимес, а не какой-нибудь там ширпотреб.
По той горячности, с какой все было высказано, Вика догадался, что и сам Мойше-Миша внакладе не останется, однако, прикинув все выгоды такого предложения и снова берясь за кружку, согласно кивнул…
Небольшой пароход медленно привалился к пирсу, матросы споро набросили чалки, поставили сходни, и разномастные пассажиры, стремясь поскорее сойти на берег, бестолково столпились у борта.
Стоя на спардеке, поменявший обличье Иртень ев спокойно ожидал, пока кончится эта толчея. Мойше-Миша оказался человеком слова, его протеже Фима Либерзон тоже не ударил лицом в грязь, сумев буквально за один день переодеть Вику с головы до ног.
Теперь Иртеньев был обут в легкие парусиновые туфли, для форса начищенные зубным порошком, белый полотняный костюм и вышитую косоворотку. Завершали картину яркая тюбетейка и легкий чемоданчик, куда Вика сложил свои хромовые сапоги вместе с таежным одеянием.
Ненужная толкотня у сходней сама собой кончилась, Вика взял чемоданчик, зачем-то взглянул на скрывавший городские строения косогор и по пружинящим доскам, одним концом державшимся за край борта, сошел с парохода.
Наконец-то ощутив под ногами вместо раскачивающейся палубы твердый настил, Вика с удовольствием сделал несколько шагов, как вдруг откуда-то снизу, из-за причального бруса вылетел здоровенный рак и, стукнувшись панцирем о мокрые доски, забил хвостом, пытаясь перевернуться.