Обвинители

Дэвис Линдсей

Тело Сафии лежало без присмотра в тёмной спальне, ожидая, когда его вынесут. Я подозревал, что Лициния Лютею могут застать за пересчётом столового серебра, но я оклеветал его. Он сидел в прихожей, поглощённый горем. Он безудержно рыдал. Я наблюдал, как Елена оценивала его: красивый, но с извращённой внешностью, чуть за тридцать, элегантно одетый, с профессиональным маникюром – если не считать его пошатнувшейся уверенности в себе в момент утраты, он был из тех, кого она ненавидела. Всё указывало на то, что он провёл там, потерянный, уже несколько часов. Она оставила его наедине

с его самопоглощённостью.

Хелена нашла мальчика. Он лежал, свернувшись калачиком на кровати, один в своей аккуратной спальне, молчаливый и бледный, даже не сжимая в руках игрушку. После трёх дней, проведенных в родах, он, должно быть, окаменел от страха. Когда наступила тишина, его мир рухнул. Мы знали, что ему сообщили о смерти матери; в четыре года он, возможно, не понял. Никто его не кормил, не утешал, не строил никаких планов на его будущее. Долгое время никто даже не разговаривал с ним. Он понятия не имел, что отец здесь. Он позволил Хелене взять себя на руки, но принимал её знаки внимания почти как ребёнок, ожидающий ударов. Обеспокоенный, я даже видел…

Она проверяла его оценки. Но он был здоровым, чистым, ухоженным. У него была целая полка глиняных фигурок, и когда я предложил ему кивающую фигурку, он послушно взял её.

Мы свели родителя и ребёнка вместе. Лютея перестала плакать и взяла мальчика на руки, хотя Луций подошёл к отцу, не отреагировав так же безразлично, как и Елена, когда подобрала его. Мы поручили нескольким усталым рабам присматривать за ними. Возможно, это был подходящий момент, чтобы застать Лютею врасплох, но Елена покачала головой, и я преклонился перед её человечностью.

Мы с Хеленой тихо пошли домой, обнявшись за талию, подавленные. Судьба мальчика угнетала нас обоих.

Маленький Луций потерял там больше, чем мать. Сафия сделала всё возможное для двух других, отправив их к Негрину, но этот мальчик был собственностью Лютеи.

Из этого ничего хорошего не вышло; Луций был обречён провести всю свою жизнь заброшенным и забытым. Отец, возможно, и любил мать, но ни Елена, ни я теперь не верили в так называемую великую привязанность Лютеи к четырёхлетнему малышу. Мальчик вёл себя так, словно у него были очень низкие ожидания.

Лютея держала своего якобы обожаемого сына, словно пьяница с пустой амфорой, глядя поверх его головы с сожалением в душе, но без сердца.

«По крайней мере, он плачет по Сафии».

«Нет, он плачет о потерянных деньгах».

Вы можете предположить, что сочувственный комментарий исходил от Хелены, а суровое осуждение — от меня. Ошибаетесь!

«Вы считаете меня очень циничной», — извинилась Елена. «Я просто считаю, что смерть Сафии лишила этого Лютею надежды, которую он возлагал на затянувшийся план по захвату Метеллов, — и, по-моему, он рыдает из-за себя. Вы, Марк Дидий Фалькон, великий городской романтик, ненавидите видеть человека в горе. Вы считаете, что Лютея сегодня была искренне тронута потерей своего сердечного друга и возлюбленной».

«Я допускаю это», — сказал я. «Он в отчаянии от её потери. Но я не совсем с тобой согласен, фрукт. Лютея не плачет из-за денег только потому, что — по моему мнению, и я уверен

в его, — он их ещё не потерял».

XXXVII

Полное название суда по делам об убийствах — Трибунал отравителей и убийц. Отравление обычно ассоциируется с заклинаниями, зельями и другой нечистой магией. Убийцами могут быть самые разные убийцы, включая вооружённых грабителей. Таким образом, этот суд связан с самой мрачной стороной человеческой натуры. Заседания там всегда казались мне довольно изнурительными.

Существует коллегия непрофессиональных судей, в которую входят представители как высшего, так и среднего класса, что раздражает сенаторов и наполняет самодовольством всадников.

Их имена хранятся в публичном реестре, Белом списке, к которому мы собирались обратиться. Имя из этого альбома выберет Пациус Африканский, и в случае нашего одобрения выбранный судья (без права отказа) будет председательствовать на нашем судебном процессе. Судья не будет голосовать вместе с присяжными, однако после формального заслушивания показаний, в случае вынесения обвинительного вердикта, он вынесет решение о наказании и определит размер компенсации обвинителям. В состав жюри войдут семьдесят пять уважаемых граждан, выбор которых может быть оспорен как обвинением, так и защитой. Они будут заслушивать показания в строгом молчании и голосовать тайно; равное количество голосов будет означать оправдание.

«Если судей семьдесят пять, как может быть равное распределение голосов?» — размышлял я.

«О, Фалько!» — Гонорий осудил мою простоту. «Нельзя же ожидать, что семьдесят пять человек явятся без того, чтобы кто-нибудь не прислал записку о том, что он сильно простудился или должен присутствовать на похоронах своей двоюродной бабушки».

Судье, между тем, не нужно было молчать, да и вряд ли он бы это сделал. Не скажу, что мы ожидали от судьи грубости, юридического безграмотности и предвзятости по отношению к нам, но Гонорий был крайне обеспокоен тем, кто будет назначен.

«Пациус и Силий знают состав комиссии, а я — нет. Судебный процесс может быть для нас фактически окончен, если мы поймаем не того человека».

«Ну, постарайся». Я презирал их всех, и мне было трудно заботиться об этом. «Нам нужен лишь тот, кто не заснет. В этом, я полагаю, и смысл выбора из панелей?»

«Нет, Фалько. Цель выбора — гарантировать, что ни одна из сторон не будет иметь возможности

подкупить судью».

Я не рассчитывал на расходы. «Нам что, его подкупать?»

«Конечно, нет. Это было бы коррупцией. Нам просто нужно убедиться, что оппозиция тоже не подкупит его».

«Рад, что ты это объяснил, Гонорий!» Я видел здесь скользкую сторону права и лишённый чувства юмора характер нашего адвоката. «Разве все судьи не назначаются в судебные коллегии за их беспристрастность и независимость?»

«Где ты провел свою жизнь, Фалько?»

Я начал неохотно проявлять интерес. Элиан хвастался, объясняя квалификацию судей. «Свободнорождённый, в добром здравии, старше двадцати пяти и младше шестидесяти пяти лет, должен быть декурионом или другим местным чиновником и иметь скромный портфель недвижимости».