Общая тетрадь

Москвина Татьяна Владимировна

Злодейчик в картине всего-то один, играет его Александр Белявский. (По опыту кинозрителя давно знаю: если в картине появляется Белявский – добра от него не жди, это не Фоксом началось, не Рязановым закончится.) Каково классовое происхождение злодейчика, Рязанов не уточняет – коммунист ли это, демократ, мутант. Будучи народным гением, режиссер твердо знает одно: начальник есть начальник. Начальник может быть занят только одним настоящим делом: войной с народом до победного конца. («Эй, начальник!» – восклицание Кинчева из песни «Земля» и Шевчука из песни «Родина» – тоже умницы оба.)

«О-о,

Веничка! О-о, примитив! – Пусть, отвечу я. Пусть примитив». Тут не поиск интеллектуальный, не сознательное решение, а одна голая эмоция. Эмоцию же оспорить невозможно, и какие возражения предъявишь ты ей?

Один историк театра, рассуждая об исполнении Михаилом Чеховым роли Гамлета, неожиданно-грустно заметил (дело было в 20-х годах): вот, мол, оказывается, что старый мир в своем крушении уносит не только отжившее и бесполезное – он прихватывает с собою еще и благородные образцы человеческих пород, которым больше никогда не суждено возродиться в их неповторимом своеобразии.

Каким образом наша жизнь рождала «благородные образцы человеческих пород» – тьма и тайна, но рождала: факт.

Даже трижды проклятая идеология – и та не была сплошь черной, мелькали некие золотые нити, полузабытые и перевранные, но алмазные слова – о каком-то, что ли, труде на благо человечества, о братстве и взаимопомощи… В юности, помню, именно эти отвлеченности и волновали.

Смешно было бы требовать от Рязанова, чтобы он стоял как дурак по стойке «смирно» и кричал: «Чик-чирик! Зло ушло – добро пришло! Прощай, старая жизнь! Здравствуй, новая жизнь!» Оставим это лакеям от журналистики, которые так любят воспевать новых министров и председателей правления банков.

Лакеи себя видят в новой жизни отчетливо – на прежней, но более высокооплачиваемой должности. А Рязанов не очень-то видит.

Как исповедующая безудержный лиризм, замечу: и я себя в новой жизни не вижу.

Допустим, сочиню я статью о том, что искусство – это роза в хрустальном бокале и пенье соловья на рассвете (в самом деле, дошла я до мысли такой). Напечатают, скажем. Рядом будет красоваться реклама какой-нибудь системы бирж «Алиса» («Алиса» – это гениальная рок-группа, ничего больше, а вы, господа, самозванцы), и очередной Фунтиков-Стерлингов станет с апломбом учить всех жизни вкупе с обещаниями утереть все слезы, позолотить все ручки и возродить первым делом культуру. Вот мое место. Не хочу.

Великолепно передала это ощущение Лия Ахеджакова – «не хочу я вашего ничего».

Не хочу ваших Тарасовых, Айзеншписов и Таги-заде, ваших мэрий, презентаций, префектов и презервативов, ваших брокеров, бартеров, чартеров и Гайдаров, ваших ССГ и СНГ, ваших интервью газете «Рреп-пубблликка»… ваше-го-всего…

«Каждый последующий строй был хуже предыдущего, но за это надо было бороться» (из дневника юности).

Мальчик без штанов: новые приоритеты

Святая Русь! Обыкновенный разумСудьбы твоей вместить в себя не в силах!

Н. Кукольник.

Рука

всевышнего отечество спасла

Вышла после «Урги» Никиты Михалкова, облегченно вздохнув. Слава богу, русских не обосрали. Смесь легкомысленных приколов и показной сентиментальности у Михалкова иногда возвышается до убедительного союза чувствительности и юмора. Русский в гениальном исполнении Владимира Гостюхина лучший тому пример. Одно дело декламировать, что «умом Россию не понять», и совсем другое – сотворить такого смешного и трогательного человечка.

Да, это он, любимый наш «мальчик без штанов» из щедринского сна, вечный мученик истории. Среди мирового существования, отлитого в определенные формы, он – без формы, без места, без обряда, без порядка. Неподвижные маски Востока выгодно оттеняют его беспокойную подвижность. Сотни выражений сменяются на его лице ежесекундно, пока люди Востока, не двинув и бровью, плывут в потоке своей величавой обрядности. А он мается-болтается, комок неоформленной души. Но, однако, какая в этих измученных глазах отзывчивость, готовность к восприятию, жадное любопытство к мучительнице-жизни, тоска по теплу. Кстати сказать, в конкретных обстоятельствах его жизни (как персонажа определенного сюжета) нет ничего особого и чрезвычайного, его страдальческая тоска надиндивидуальна.

Громадное число людей мира живет по порядку, по обряду, по закону – то есть как заведено. Русские так жить не могут, потому что у них мало что заведено. А если заведется вдруг, так скоро разведется. Одна заря сменить другую спешит, дав ночи полчаса. С одной стороны, бесформенность есть невыносимая мука. Мука эта будет долгое время и неизбывна, ибо общего порядка нет. И даже если он начнет заводиться, это будет очень молодой порядок: он не даст ощущения накатанного, удобного, автоматического житья.

С другой стороны, от постоянных попыток выстроить свои индивидуальные взаимоотношения с жизнью русские лица покрывает интересная бледность, выражение их усложняется и частенько являет собой характерное сочетание оживленного любопытства (вплоть до игривости) с особой печатью страдальческого беспокойства.

Век ли, вечно ли Россия обречена трудному самосознанию и самоопределению в семье народов земного сообщества? Труд этот – в мысленном пространстве, где, в отличие от реальности, существуют и двигаются целостные формы. Где «Россия», «Европа», «Америка», «Запад», «Восток» суть развитые образы человеческого воображения и провиденциальной воли.

Осторожно топоча по скользким дорожкам немытого Петербурга, я отлетаю в сияющие пространства увлекательных споров о России и живо ощущаю, насколько натуральна, не выдумана сообщность людей-разумов. Россия Пушкина, Россия Достоевского, Россия Мусоргского, Россия Нестерова, Россия Блока… и так далее… а ведь будто есть где-то точка совмещения всех «Россий»… и все шлифуется, все совершенствуется черный алмаз духовного образа страннейшей из стран. «Вернитесь на землю!» – скажете вы. А что на земле? На земле критик Писарев когда еще сказал: «Во-первых, мы бедны, а во-вторых, глупы».