Обрученные судьбой
Шрифт:
— Нет у меня подельника! Нет. Сама я решилась на то. В полоне с ляхом сошлась, думала, уйти с ним в Ляхию, а он, ирод, бросил меня тут!
Громко ахнула толпа, Ксения замерла на месте. О Небо, что ты делаешь, Марфа? Что делаешь? Она обернулась на Владомира, чтобы прошептать тому, что лжет его жена, ее выгораживает, Ксению, и поразилась тому, что увидела. Владомир смотрел на Марфу, не отрывая взгляда, глаза были устремлены в ее глаза, будто только ее видел он сейчас. С лица сошла обреченность и растерянность, черты лица смягчились, только уголки губ опустились вниз, выдавая горечь, что плескалась ныне в душе сотника.
Ксения
Сдавило в груди так больно, что Ксения задышала часто и прерывисто. Что ей делать? Как поступить? Зачем Марфа выкрикнула слова о неверности своей? Не будь их, Ксения смогла бы придумать хоть что-нибудь, чтобы спасти свою верную Марфуту. Хотя, что тут придумаешь?
Пока в голове Ксении судорожно метались мысли, но так и не приходило то самое верное решение, Владомир вдруг вышел из-за спинки стула боярского, встал подле жены почти плечом к плечу.
— Моя вина тоже есть в побеге ляшском. Суди и меня, Матвей Юрьевич, — проговорил он, и Северский дернулся при его словах, будто от удара, но вскоре оправился, сумел найти слова, чтобы успокоить расшумевшихся холопов, раскричавшихся чадинцев.
— В чем вина твоя, сотник? Что бабе доверился, как самому себе? Да, твоя вина. Но мне ли судить тебя за то? Нет, не мне. За грехи наши душевные судит нас Отец наш Небесный, верно, отец Амвросий? Всем известно, что баба — сосуд греха, баба сбивает мужа с пути истинного, так что не я тебе судья в том. Ибо сам грешен, Владомир, в том же, — он взглянул при этом искоса на Ксению, но та не слышала его слов, смотрела прямо перед собой, белая от напряжения, что сковало ее душу ныне. — А в побеге ты подельником быть не мог, не путай народ и суд боярский словами своими, не бери греха лжи на душу. Сам же со мной почти всю ночь в горнице сидел да мед пил. Так что за грех твой тебе отец Амвросий искупление назначит. А за ключей потерю будешь ты бит кнутом. Пять ударов. Я так сказал. А вот баба твоя, Владомир…
— Отдай ее нам! — вдруг крикнул из толпы Гришка-десятник. — По твоему же слову — жизнь изменника за жизнь павшего при измене! Отдай нам ее!
Снова зашумели чадинцы десятки Гришки, требуя выдать им изменницу на расправу, и только грозный взгляд Владомира, брошенный в толпу, заставил их умолкнуть, вспомнив, что сотник голова их чади, а не Гришка. Сам же Владомир еще ближе ступил к жене, опустившей взгляд в землю, поникшей плечами.
— Милости! — Ксения воспользовалась тем, что Северский отвлекся на расшумевшуюся толпу, и вывернулась из-под удерживающей на месте его руки, бухнулась на колени в пыль у его ног, не обращая внимания на боль от удара, тут же возникшую в ногах. — Милости, мой господин! Господь велел нам быть милосердными, яви нам милость свою!
Северский явно был недоволен ее поведением — боярыня на коленях в пыли двора, будто холопка какая,
— Ты выбрала иную жизнь прошлой ночью, Ксеня, — проговорил он медленно, потом добавил, вдруг легко коснувшись ее щеки, стирая слезу, что сорвалась с ресниц и побежала вниз. — Нет моей вины в том, что творится. Такова недоля девки твоей! — Северский выпрямился на стуле и, окинув взглядом дворню, сельских холопов и чадинцев своих, произнес громко. — Все вы ведаете, какое наказание ожидает каждого предавшего своего господина. Все! За измену только одно наказание возможно, ибо предавшему единожды нет веры. За измену и предательство — смерть!
Ксения ахнула, залилась слезами, стала хватать мужа за сапоги, что-то причитая при этом, умоляя его передумать. Тот даже головы не повернул к ней, только знаком показал дворецкому, чтобы боярыню с земли подняли, негоже ей в пыли валяться. Но Ксения стала отбиваться от протянувшихся рук, хватала Северского за ноги, за полы кафтана, крича в голос. Видя ее истерику и то, как Ксению оттаскивают от мужа, вдруг заплакала крепившаяся до сих пор духом Марфута, сжимая ладони до боли. Ей хотелось подбежать к боярыне, остановить ту, успокоить, но она знала, что более не вольна сделать этого. Ее спины мельком коснулась ладонь Владомира, будто силы давая выдержать то, что предстоит ей, и она оглянулась на него, а после так и не сумела отвести взгляда.
А Северский уже сам не выдержал затянувшейся по его мнению истерики жены — больно схватил за плечи, встряхнул будто куклу.
— Угомонись, Никитична! Угомонись!
Он видел, как смотрят на них притихшие холопы и начинал ненавидеть эту рыжую девку, что доставила ему столько бед и трудностей, что заставила жену его разум потерять в этот миг. Матвей протянул руку под сороку Ксении и больно ущипнул ее за мочку уха, заставив при этом сережку уколоть нежную кожу, приводя жену в чувство. Ксения вдруг замерла, взглянула обреченно на Северского сквозь слезы.
— Я поклянусь в чем угодно! — прошептала она запальчиво, но он покачал головой.
— Мне не нужно боле клятв. Да и не волен я спасти ее, — он насильно усадил Ксению на стул, сжав плечи при этом сквозь несколько слоев одежд, принуждая ту успокоиться. — Не будь слабовольной холопкой, Ксения. Ты же жена боярская! Дочь боярина!
И Ксении пришлось занять свое место, прислонившись без сил к спинке стула. Она и уйти не могла ныне, и остаться не желала. Но как покинуть Марфу, что улыбнулась ей сквозь слезы в этот миг, когда Северский поворачивался к собравшимся, чтобы произнести страшные слова?
— За измену и предательство — смерть. Но первее вины перед мной, боярином, вина перед мужем. Так что отдаю я Марфу, жену сотника моего Владомира, в его руки.
Ксения так прикусила губу при этих словах, что прокусила ее, и рот наполнился соленым вкусом крови. Она-то думала, что Северский изменит наказание, а он всего лишь заменил палача. А потом вдруг пришло страшное осознание. Неужто Владомир…? Она взглянула на сотника и Марфуту, стоявших в центре круга, образованного толпой, скользнула взглядом по лицам, поразившись той жажды крови, что прочитала на лице чадинцев.