Обращенные
Шрифт:
Исузу смотрит на меня, потом на кончик своего носа (я все еще могу проследить за ее взглядом) — только ты и я, Марти, только ты и я, — прежде чем ответить Робби небрежным поцелуем.
— В общем, я слышала, — говорит она. — А ты слышал, что я сказала?
— Конечно, нет, — откликается Робби, сгребая ее в свои медвежьи объятья и отрывая от земли. — Ты же знаешь, я живу только ради того, чтобы тебя игнорировать.
И затем — клянусь богом! — он подмигивает. Мне.
— Он мне только что подмигнул, — говорю я.
— Логично, — отвечает Исузу, все еще вися в объятьях Робби. — Он всем подмигивает… —
— Ничего я не подмигиваю, — возражает Робби и тут же подмигивает мне снова.
Потом мне подмигивает Исузу. А потом Робби. И затем они целуются — на дюйм или два глубже, чем при обычном поцелуйчике, чмок-чмок. Исузу все еще висит в воздухе и болтает ногами. Я становлюсь лишним.
Роз замечает, как мне неуютно, и не может сдержать улыбку, тем более что не слишком старается. Наконец, Исузу и Робби расстыковываются, расцепляются, разделяются. Он опускает ее обратно на пол. И вот они просто стоят, такие похожие в своей юности — улыбающиеся, ожидающие, подбивающие меня ляпнуть что-нибудь отеческое.
Что касается меня, я хотел бы вернуться к теме рвоты и к тому, откуда взялась эта идея. Поскольку, если вы спросите меня — которого, между прочим, никто не спрашивает… Да, если бы вы спросили меня, я бы сказал: посмотрите на счастливую пару влюбленных, стоящую передо мной прямо сейчас — да, который должен сделать это. Сколько желудочно-кишечного вдохновения.
Но прежде, чем я могу признать что-либо из этого, или чего-нибудь еще столь же изобличающее, я оказываюсь в весьма долгожданном положении — когда язык плотно прижимается изнутри к щеке. Не мой язык, конечно, а язык Роз — цепкий, гибкий, как вертишейка, обвивающийся вокруг моего, скользящий по нему то снизу, то сверху. Наши губы слиплись, щеки втянуты, за исключением тех мест, где их выталкивают наши борющиеся языки.
Вот вам!
Обычно я не могу читать мысли, но сейчас почти слышу, что происходит в голове у Роз. Я знаю это, потому что думаю о том же самом.
Исузу и Робби вежливо аплодируют, подушечки их пальцев похлопывают по напряженным ладоням.
Робби: «Туше».
Исузу: «Браво».
Крестики встречаются с ноликами, всюду улыбки. Потом взгляды партнеров сводятся, как мосты, за этим следует изучение собственной обуви и молчание, поскольку никто не знает, чей следующий ход и что сказать.
Наконец…
— Эй, — произносит Исузу, — сколько вампиров требуется, чтобы ввернуть лампочку?
Мы пожимаем плечами, демонстрируя клыки.
— Ни одного, — объявляет она, улыбаясь своей тупозубой улыбкой. — Вампиры предпочитают темноту.
Мы, острозубые, обнажаем наши заостренные зубы в вежливых усмешках, которые означают: «Ну, это вряд ли, но…»
Вот одна из проблем нашего мира — мира, где музыку заказывают вампиры: мы так и не изобрели социальный катализатор, столь же действенный, как обед. Никаких супов и отбивных, которые можно нахваливать, никаких ароматов, заставляющих вспоминать анекдоты, никаких сидений, расположенных так, чтобы доставить минимум или оптимум неудобств. Когда вы собираетесь,
Есть карты. Многие вампиры пользуются покером в качестве оправдания междусобойчиков, но это не одно и то же. Обед воплощает — воплощал — идею совместной трапезы, а карты — это всегда победа и поражение. Вдобавок, Исузу никогда по-настоящему не увлекалась карточными играми, исключение составляли лишь ее любимые «ладушки». Представьте себе четверых взрослых, склонившихся над кучей карт, каждый поднял правую руку, словно собирается принять присягу… хорошо, «Благодарение» Нормана Рокуэлла [119] не трогаем. С одной стороны, ожидание пресловутого «джека» убивает любую беседу, если даже она когда-либо завязывалась. Если нет беседы, зачем все затевать?
119
Рокуэлл, Норман (1894–1978). Художник, иллюстратор, автор множества реалистических картин из жизни маленького американского городка, иллюстратор обложек журнала «Saturday Evening Post», «Четыре свободы» и графической серии, посвященных Всеобщей декларации прав человека ООН.
Альтернатива, которую я придумал, — фильмы сомнительного качества. Откровенно слабые или такие, в которых вампиров показывают неправильно. На DVD. Почему? Ну, в общем, потому, что о хороших фильмах хочется разговаривать после, а не во время просмотра, а плохое кино не станет хуже от пары-тройки комментариев. Мой выбор для ночи-встречи-с-родителями — «Дракула» с Белой Лугоши. Мы — Исузу, Роз и я — не раз смеялись над этим фильмом, и я рассчитываю, что это позволит мне увидеть настоящего Роберта Литтла.
Плохое кино — неплохой барометр для души. Будет ли тот, другой, смеяться над теми же тупыми приколами, что и вы? Как отнесется к легкой шутке? Будет ли смеяться, когда вы отпустите шутку-тест на искренность — нарочито не смешную, чтобы смутить жулика и подхалима? Сделает ли он под влиянием этого некое наблюдение — или его глаза непонятно почему наполнятся слезами, соединяя момент некоего «ничто» на экране и «нечто», в какой-то момент имевшее место его жизни? Обнаружатся ли некие тайные глубины — или подлинное отсутствие таковых?
Или, может быть, мистер Другой будет просто сидеть и вежливо смотреть, как в кино, зная, что за ним наблюдают, и наблюдать в ответ, позволяя вам немного посмеяться над теми вещами, которые лишь один из вас находит забавными, и от души хохоча в те моменты, которые большинство единодушно считает смешными?
Например: небольшая пауза между «выпейте» и «вина».
Или: туман над глыбами сухого льда, кувыркающаяся летучая мышь на леске, канделябры в паутине и плащ с капюшоном.
Или: неизбежный эпизод с протыканием сердца колом.