Обращенные

Сосновски Дэвид

— Думаю, я из племени тех людей… — продолжает Робби. — Знаете, из тех, что думают, что телекамеры крадут душу. Только если говорить обо мне, они украли всю мою жизнь, вплоть до…

Он наводит указательный палец на свой глаз, словно пистолет.

— Пока я не стал таким, как все. Таким же скучным.

Я отключаю диктофон, лежащий у меня в кармане. Я позволяю Робби спасти свою душу — душу, существование которой я снова вынужден признать. Снова и снова.

Проклятье.

— Так… — говорю я, поскольку мне не терпится сменить тему разговора.

— Так… — одновременно со мной говорит Робби, поскольку

ему хочется того же самого.

Мы неловко смеемся. Неловко умолкаем. Молчим. Сидим. Я протягиваю свою пустую руку ладонью вверх, уступая трибуну своему вынужденному гостю.

— Каково это было — растить ее? — спрашивает Робби, чтобы снова дать мне слово. — Каково это — быть ее папой?

Говорят, что вирус Эбола — раньше, когда им еще можно было заразиться — убивал, превращая внутренние органы своей жертвы в жидкость. Сердце больного кровоточило, потом таяло, и только после этого сдавало.

Я сдаю. Сдаюсь.

Маленький Бобби Литтл человечнее меня. Даже человечнее, чем я пытался быть.

— Кошмарно, — говорю я, улыбаясь Робби. — Это был самый замечательный кошмар, который вы только можете себе представить.

— Думаю, я понимаю, — говорит Робби, многократно выслушав мой лепет по поводу того, Что Для Меня Значит Быть Отцом. И добавляет: — Насчет этих мест.

Я не улавливаю связи, и Робби поясняет.

— Я не о стриптизершах, — говорит он. — Я о них.

И он указывает глазами на якобы-детей, окружающих нас.

— Вы искали Исузу еще до того, как поняли, что должны уйти отсюда, чтобы ее найти.

Я чувствую примерно то же самое, что чувствовал, когда Роз заглянула за мою жалкую попытку оправдать свое наигранное хладнокровие. И говорю то же самое, что Роз сказала тогда:

— Я попал.

— Так… — говорим мы вместе.

Снова. Снова смеемся — возможно, на этот раз чуть более непринужденно. Робби уступает мне трибуну, а я возвращаю ему предложение.

— Кем были ваши родители? — спрашиваю я.

— Понятия не имею, — откликается Робби. — У меня их не было.

Пауза.

— Я имею в виду, биологически они были, но я никогда их не видел. У меня был режиссер. Была съемочная бригада. Был штат охранников, руководитель и совершенно очаровательный инструктор. Но родители? Нет, правда. Таких, как вы и…

Робби умолкает.

Он больше не разглядывает свои руки, он смотрит куда-то вперед, через мое плечо. Я оборачиваюсь… Да, вот они мы, отраженные в одном из многочисленных зеркал заведения под названием «Тиззи».

Говорят, девочки ищут мужчин, похожих на их отцов, и не нужно более красноречивого тому подтверждения, чем картина, которую я вижу. Робби — и я рядом: те же короткие темные волосы, такая же нежная, как у ребенка, кожа, такие же глаза навыкате. И конечно, такие же клыки, торчащие в уголках ртов, улыбающихся одинаково напряженно после одновременного, одинаково потрясающего узнавания.

Робби — первый из нас, кто обретает дар речи и начинает разговаривать.

— Вы знаете какие-нибудь другие мужские заведения? — спрашивает он. — Где не так много…

— …зеркал?

Я оставляю машину на стоянке, и мы проходим несколько кварталов по Детройт-Ривер. Небо над головой запорошено звездами — в точности как в то время, когда я был ребенком, прежде чем ночь загадили искусственным светом. Вот еще одна

хорошая вещь, которую сделали вампиры. Наши глаза-зрачки требовали, чтобы мы отказались от уличного освещения и позволили звездам вернуться в нашу жизнь.

— Когда я был ребенком, — говорит Робби, запрокидывая голову, — мне никогда не позволяли выходить на улицу. Это было слишком опасно. Окна в моей спальне, которую снимают в шоу — не настоящие. Это что-то вроде спецэффекта. Голубой экран. На экране дублировалось то, что происходило снаружи, но единственное время, когда я это видел — это когда просматривал запись. Исузу думает, что я смотрю на себя, когда просматриваю эти старые повторы. Ничего подобного. Все, что меня интересует — это дневной свет, который они не позволяют мне видеть.

— Когда я был ребенком, — отвечаю я, — я мечтал стать кинозвездой, как Фред Астер. [122] Я думал, что нет ничего круче — когда все эти люди сидят в темноте и смотрят на тебя, а ты сам больше, чем жизнь, и сделан из света.

— Все не так здорово, как кажется, — говорит Робби.

— То же самое можно сказать про жизнь на открытом воздухе и дневной свет, — подхватываю я. — Сейчас нет никаких букашек. Ни пчел, ни ос, ни комаров. А вот оказаться на улице днем — довольно скверная штука.

122

Интересно, кого Мартин видел в роли своей Джинджер? Астер, Фред (1899–1987, настоящее имя — Фред Аустерлиц) — танцовщик-чечеточник и актер. В 1933–1939 гг., в паре с Джинджер Роджерс, снялся во многих кинофильмах: «Веселый развод» (1934), «Потанцуем?» (1937), «Беспечно» (1938) и др. До 1932 года актер выступал в паре с сестрой Аделью, а после 1939 г. сменил много партнерш, прежде чем в 1949 году снова появился на экране в паре с Джинджер («Баркли с Бродвея»). В 1949 г. получил «Оскара» — «за особый вклад в киноискусство».

Робби улыбается.

— Можно сказать, нам повезло, а?

— Да, — отвечаю я. — Думаю, что так.

Глава 31. Счастливый конец

— О боже мой! — вопит Исузу, увидев нашу маленькую голубую Твит.

В первый раз после того, как мисс Манчкин позвонила, наткнулась на Роз, попросила ее говорить со мной и попросить меня спросить Исузу: возможна ли между ними дружба или нет.

Дружба была возможна.

В настоящем времени.

И вот теперь Твит стоит в дверях, синие следы моей мести на ее лице сохранились до первой очной ставки по случаю маленького инцидента с клыками, приставленными к горлу, который имел место несколько жизней назад. Исузу в восторге от моей затеи.

— Это бесподобно, — булькает она.

Так оно и есть. При нужном освещении. На нужном расстоянии. Синева кожи Твит достаточно нереальна, чтобы спровоцировать прикосновение. Что Исузу и делает — протягивает руку, проводит своими розовыми пальчиками по «Небесной Лазури», покрывающей щеки Твит.

— Вылитый Смерф, — сообщает Исузу, прижимая ладонь к этой голубой щечке, чтобы убедиться в ее реальности.

— А ты — прямо невеста Франкенштейна, — парирует Твит, имея в виду шею Исузу, украшенную стежками на манер бейсбольного мяча.